Опустив ноги со скамьи на пол, Мотак повторно наполнил свой кубок. — Парменион уверяет меня, что он по-прежнему защищает собственные границы от своих врагов. Царю Царей бояться нечего.

— Царь Царей ничего не боится! — прошипел Парзаламис. — Ему всего лишь любопытен его вассальный царь.

— Вассальный? — изумился Мотак. — Насколько я понимаю, Филипп не отсылает дань в Сузы.

— Это не важно. Вся Македония — это часть великой империи Царя Царей. И то же самое можно сказать об остальной Греции. Афины, Спарта и Фивы — все они признают верховенство Персии.

— Если Македония и в самом деле вассал, — сказал Мотак, осторожно подбирая слова, — тогда действительно странно, что фокейцы выплачивали армии жалованье персидским золотом, в то время как всем было известно, что эта армия выступит против Филиппа.

— Вовсе нет, — ответил Парзаламис. — Генерал Ономарх переправился в Сузы и преклонил колена перед Царем Царей, дав клятву верности империи. За это он был вознагражден. И не будем забывать, что это Филипп первым выступил на фокейцев, а не наоборот. И мне не нравится эта идея насчет обороны границ. Когда это закончится? Филипп уже контролирует Иллирию и Пеонию. Теперь и фессалийцы провозгласили его своим Царем. Его границы растут с каждым сезоном. Что дальше? Халкидика? Фракия? Азия?

— Не Азия, — проговорил Мотак. — И Парменион позаботится, чтобы Халкидика была в безопасности какое-то время. Так что всё-таки Фракия.

— Чего он добивается? — процедил Парзаламис. — Какой территорией может управлять один человек?

— Интересный вопрос от подданного Царя Царей.

— Царь Царей благословлен небом. Его не сравнить с варварским воином. Фракия, говоришь? Хорошо, я передам эти сведения в Сузы. — Парменион откинулся назад, уставясь в низкий потолок. — А теперь расскажи мне о сыне Царя. — Вопрос был задан слишком расслабленным тоном, и Мотак какое-то время хранил молчание.

— О нем говорят, как об одаренном ребенке, — ответил фивянин. — Едва достигнув четырех лет, он уже может читать и писать, и даже дискутировать со старшими.

— Но он проклят, — сказал Парзаламис. Мотак хорошо слышал напряжение в его голосе.

— Ты видишь в четырехлетнем ребенке угрозу?

— Да — конечно же, не для Персии, которая не знает страха, но для стабильности в Греции. Ты много лет прожил в Персии и без сомнения постиг истинную религию. Есть Свет, который, как учил нас Зороастр, является корнем всей жизни, и есть Тьма, из которой ничего не произрастает. Наши мудрецы говорят, что этот Александр — дитя Тьмы. Слышал что-нибудь об этом?

— Да, — подтвердил Мотак, неприязненно съеживаясь под взглядом перса. — Некоторые говорят, что он демон. Парменион в это не верит.

— А ты?

— Я видел ребенка лишь однажды, но да, я готов поверить в это. Я коснулся его плеча, когда он слишком близко подошел к одному жеребцу. И это прикосновение обожгло меня. Я чувствовал эту боль на протяжении недель.

— Он не должен жить, — прошептал Парзаламис.

— Я в этом не участвую, — ответил Мотак, встал и прошел к двери. Выйдя в сгущающиеся сумерки, он огляделся. В пределах видимости не было ни души, и он вернулся в помещение. Свет потускнел, и Мотак зажег три светильника. — Убить ребенка будет безумием. Гнев Филиппа будет неуемным.

— Это правда. Но мы сможем решить, куда будет лучше направить такой гнев. В Афинах оратор Демосфен горячо высказывается против Филиппа. Если наемные убийцы окажутся проплачены Афинами, тогда Филипп двинется на юг, так?

— Ничто его не остановит, — согласился фивянин.

— И, общеизвестно, что центральная Греция является могилой для любых амбиций. Все великие полководцы погибали там.

— Как будет сделано это дело?

— Всё уже началось. Метонский раб по имени Лолон убьет дитя; ему уже за это заплатили два афинянина, состоящие у нас на службе. Его, конечно же, схватят живым, и он признается, что получил плату и инструкции от Демосфена, потому что он в самом деле считает, что так оно и есть.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Двум афинянам поручено бежать из Пеллы на север. Этого никто не ожидает. Ты укроешь их здесь на несколько недель. После этого они отправятся в Олинф.

— Ты многого просишь, — сказал ему Мотак.

— Согласен, дорогой Мотак, но ведь мы — как ты знаешь — и платим тоже много.

Парменион сидел в западном алькове своего андрона, глаза его следили за пчелой, которая приземлилась на цветущую желтую розу. Бутон медленно наклонился, когда пчела забралась в него в поисках пыльцы.

— Это всё, что он сказал? — спросил спартанец.

— Разве не достаточно? — ответил вопросом Мотак.

Парменион вздохнул и встал, разминая спину. Три года ушло на то, чтобы внедрить Мотака в персидскую шпионскую сеть, и вот наконец это стало оправдывать все труды. Поначалу они относились к нему с недоверием, зная, что он друг Пармениона. Потом постепенно, поскольку всякая выдаваемая им информация оказывалась правдой, ему стали доверять больше. Но чтобы внезапно поведать ему такой важный секрет — это требовалось проверить. — Я заплачу слуге, чтобы присматривал за Александром, и выставлю дополнительную стражу в саду под его окном.