Однако гораздо более, чем говорить вещи, о которых не думаешь, увлекло воображение Пьера искусство фехтования. Поскольку все знали, что Пьер не был рожден дворянином, ла Саль научил его лучшим способам наносить удары пикой, булавой и стрелять из ужасного арбалета. Пьер овладел также искусством стрельбы из большого английского лука, самого скорострельного оружия того времени. Оно покорило многие поколения дворян на континенте.

Владеть самым благородным оружием — копьем — Пьер не научился. У него был конь и у него могли быть десятки копий. Хью из Милана делал их лучше, чем кто-либо в христианском мире. Но ла Саль не отважился подвергать своего ученика презрению юных дворян, которые уже были по традиции посвящены в рыцари и поступили на службу в качестве пажей и оруженосцев к знатным родственникам и влиятельным друзьям. Они и так завидовали простолюдину, который мог себе позволить брать уроки у учителя герцога. Более того, это могло повредить изысканной репутации ла Саля.

— Но я скажу тебе по секрету, юноша, — произнес он однажды шепотом, будто сообщал об измене при дворе короля, копье — это уродливое и ничтожное оружие. Оно стало таким длинным, а доспехи такими прочными, что два рыцаря уже не могут поразить друг друга. Они ломают копья, сбрасывают друг друга с лошадей, а потом сражаются на земле саблями. Никто не будет возражать против твоих занятий фехтованием.

— Копья хороши против пеших солдат, — возразил Пьер.

— Нет, здесь важны лошади. Вообрази себя на поле битвы. Предположим, ты пеший солдат, вооруженный арбалетом. Вдруг на тебя надвигается атакующая шеренга неистовых мужчин в сверкающих доспехах на тяжелых конях. Они летят на тебя как ветер. Разве ты не обратишься в бегство, даже если атакующие рыцари вовсе не вооружены копьями?

— Да, пожалуй. Но сначала выстрелю.

— Конечно, выстрелишь. А теперь представь себе, что рыцари движутся на тебя в пешем строю — с копьями, но без коней. А ты вооружен короткой пикой. Испугаешься ли ты?

— Нет, господин Антуан. Моя пика нанесет удар скорее, чем их длинные тяжелые копья.

— Верно. Пика — предок копья, Пьер, и лучшее оружие. В пике нет рыцарства, но правила вежливости не ограничивают ее применение. Помни, когда речь идет о спасении твоей жизни, что человек сразу погибает, если ты попадешь в одно из слабых мест в его голове: в глаза, нос или рот. Если твоя пика направлена вниз, целься в живот. Глупо бить в грудь, которая всегда хорошо защищена и к тому же ты попадешь в ребра. Человек с раной в животе умирает, но медленно, поэтому будь осторожен, чтобы он не убил тебя, движимый болью и отчаянием. Если бьешь еще ниже, целься в его интимные места. Бей быстро. Это поразительно, как боится мужчина за свои мужские органы. Обычно он поворачивается боком и тогда у тебя появляется шанс поднять конец пики и поразить врага в шею.

Затем они фехтовали на саблях.

За день до отъезда из Руана ла Саль сказал Пьеру нечто очень важное:

— Ты хорошо владеешь саблей, Пьер. Я не беспокоюсь, что моя репутация пострадает из-за тебя. Но я ненавижу, когда мои ученики умирают. Я полюбил тебя. Я великодушный человек и решил сообщить тебе мой величайший секрет.

— Как сражаться нечестными приемами? — спросил Пьер, который близко познакомился с некоторыми уловками ла Саля.

— Не говори так, юноша. Это не та приличная речь, которой я учил тебя. Скажи лучше, что это ловкие приемы увеличить преимущество, если удар не достиг цели, особенно когда темно и никто не видит. Секрет вот какой: забудь, что сабля — это благородный клинок и рассматривай ее как обычную пику. Старайся не рубить, а колоть, мальчик, колоть! Это мое собственное изобретение. Во всем христианском мире о нем знают не более полудюжины людей.

— Это действительно свежая мысль, благородный Антуан. Я никогда не слышал об уколах саблей.

— О, это иногда происходит случайно во время сражения. Но наши рубаки-рыцари любят наносить рубленые раны. Они вряд ли задумываются о более деликатной смерти от внутреннего кровотечения. А теперь, если мы сможем убедить твоего отца прекратить стучать, может быть, мы немного потренируемся в нанесении уколов. Я не собираюсь учить тебя этому грязному делу на глазах у публики.

В школе был долговязый парень с узкой грудью и бледным умным лицом. В этом хилом теле билось отважное сердце. Его звали Уильям, барон Стрейнж и Блэкмер, он был внучатым племянником старого сэра Джона Эрла Тальбота пятого, храбрейшего англичанина во Франции. Уильям был ровесником Пьера. При столь высоких родственных связях ему и в голову не приходило завидовать простолюдину. Началом его дружбы с Пьером послужило происшествие, случившееся на уроке математики через год после отъезда ла Саля к своему господину.

Уильям увлеченно решал длинную задачу по морской перевозке груза, которая включала плату за вход в гавань и перевод турецких асперов в английские фунты. Он писал цифры четким разборчивым почерком на листах пергамента, которых у него всегда было достаточно. (Запасы пергамента у Пьера были столь ограничены, что он писал мелко в целях экономии). Когда Уильям на минутку вышел из класса по нужде, жадный студент, сидевший рядом с Пьером, украдкой спрятал в карман ценные свитки, которые были исписаны только с одной стороны. Учитель видел это, но ничего не сказал. Когда Уильям вернулся, он обнаружил пропажу. Он осмотрел класс с обиженным выражением, его лицо налилось краской как лист после заморозков.

— Что случилось, лорд Стрейнж? — спросил учитель.

— Ничего, монах Джон, — ответил юноша. Он сел, играя своим пером будто это было оружие. В его черных глазах светилась ярость.

— Если все в порядке, лучше вернитесь к решению задачи, — продолжал монах. — Вы вчера много сделали и, вероятно, получите сегодня правильный ответ. Не забудьте вычесть из прибыли дань, которую придется заплатить гарнизону неверных в Херсонесе, — и он спокойно посмотрел на него сквозь очки, которые были еще такой редкостью во Франции, что многие люди считали их волшебными.