— Некоторые турки едят лекарство, Пьер. Не для того, чтобы сделать свои тела нечувствительными к хирургическим инструментам, для чего Бог и предназначал опиум, но чтобы развратить сознание и предаться сладким грезам. Это дьявольски извращенное применение благословенного дара. Оно часто кончается смертью. Хотел бы я знать, где он достал его. Вскрой декларации, Пьер.

Пьер вскрыл печати и быстро просмотрел страницы.

— Немного темновато и трудно читать, милорд, но среди груза есть большое количество драгоценного лекарства.

— Кто-то проявил большую неосторожность при упаковке, — горько произнес Кер. — Это нужно сказать капитану.

В этот момент Илдерим открыл глаза, зрачки его были сильно сужены, как будто солнце светило ему прямо в глаза, и начал мягко и быстро говорить. Теперь он не улыбался. Он выглядел ужасно напуганным. Пьер наклонился ближе к нему и слушал.

— Опиум, — сказал Кер, — всегда заворачивают в листья, затем в кожу, затем заливают битумом, чтобы защитить от влаги, обмазывают жиром и покрывают пчелиным воском…

— Тише, милорд! — взволнованно произнес Пьер, подняв руку с непочтительным останавливающим жестом.

— Что вы сказали мне, молодой человек? — воскликнул пораженный министр.

— Ш-ш-ш!

Уже десять лет никто кроме короля не останавливал Жака Кера в середине фразы.

— Он зовет Моисея, — перевел Пьер, — он думает, что находится в восточном городе. Он говорит, что повиновался закону и Евангелию Христову, милорд. Теперь он призывает Магомета, святого, как написано в священных книгах, милостивого ко всем живущим, пророка пророков, врачующего врачующих, чьим откровением является Коран — он христианин лишь наполовину, милорд…

— Продолжай, — сказал министр, который вдруг сообразил, что его удивительный чиновник как-то ухитрился в Нормандии выучить турецкий язык.

На лице Илдерима в опускающемся на каюту сумраке рисовался все больший ужас.

— Он раздает милостыню бедным, — продолжал Пьер, — потому что его разум отягощен великим грехом. Теперь он в Мекке, целует Черный камень и бежит — нет, идет — вокруг мечети.

— Это великое паломничество, — прошептал Кер. — Они обегают храм трижды, потом обходят его четыре раза. Я понятия не имел, что ты говоришь по-турецки, Пьер.

— Много людей сопровождают его, — продолжал Пьер. — Теперь он муэдзин, провозглашающий часы молитвы с минарета при мечети, милорд, — молиться лучше, чем спать, Бог велик, нет Бога кроме Бога, Отца, и Сына, и Святого Духа…

— У него смешались религии, — заметил Кер.

— Он призывает Богородицу в свидетели, что он доставил бы ящик, если бы смог, и призывает Святого Гавриила, Святого Рафаила и Святого Михаила, потому что боится умереть…

— Что ты сказал про ящик, Пьер?

— Вперед, говорит он, в вечную жизнь, христианская душа, именем Отца, создавшего тебя, Сына, избавившего тебя, и Святого Духа, освятившего тебя…

— Прежде чем он отправится в преисподнюю, узнай про этот ящик!

Пьер сказал что-то по-турецки, но Илдерим плюнул ему в лицо и продолжал бормотать.

— Он говорит, что я не хозяин гостиницы, милорд, именем ангелов и архангелов, именем апостолов, мучеников и исповедников…

— Узнай имя хозяина гостиницы, Пьер!

Пьер задал еще вопрос по-турецки.

Лицо Илдерима исказилось. Слезы потекли по его щекам.

Пьер переводил:

— Я уже давно доставил бы его, если бы не моя великая слабость. Будь милостив ко мне, наимилостивейший Спаситель, клянусь душой, которая судит себя, клянусь ангелами, уносящими души с нежностью или жестокостью, крестом и крестными муками, святым Воскресением и Вознесением, бородой Пророка, бочонком и песком кока…

— Это уже кое-что! — воскликнул министр. Он вскочил на ноги и бросился на палубу. Пьер слышал быстрые шаги его бархатных туфель по доскам, они удалялись в сторону полубака, где в железном ящике, наполовину заполненном песком, приготовлялась пища. Этот песок тщательно сохраняли, но когда выгребали пепел, часть песчинок неизбежно терялась, поэтому рядом стоял бочонок с чистым песком для восполнения потерь.

Илдерим продолжал свою горестную литанию. Стало почти темно. Лицо турка было таким бледным, что казалось, будто оно светится. Илдерим молился вперемешку христианским и магометанским святым и часто менял представление о самом себе. Ему поочередно казалось, что он мужчина, священник, женщина, крокодил, ребенок, обезьяна; он считал себя тонким серпом молодой Луны, который как раз показался в дверном проеме душной маленькой каюты.

Как Луна, он вел турок в битву против нечестивых гяуров, чей священный символ, крест, он так крепко сжимал в руках.

Теперь его дыхание стало очень редким, он замолчал. По телу Пьера поползли мурашки, ему хотелось, чтобы Кер вернулся. Он стоял в дверях, где воздух был посвежее. Министр не скоро вернулся с носовой части корабля. Наконец Пьер увидел его с фонарем, который он взял у одного из стражников. Он быстро шел к корме, фонарь высвечивал золотистый круг на палубе. Подмышкой он держал довольно большой ящик и, войдя в каюту, поставил его рядом с телом лоцмана.