– Думаю, что через два – три года сыновья убийцы члена Политбюро «так легко» бы не отделались! Но это все-таки был тридцать четвертый год, ну, тридцать пятый, а не тридцать седьмой. Хоть состоялось уже постановление ЦК ВКП(б), определяющее, что делать с детьми репрессированных в зависимости от возраста и наличия родственников, оставшихся на свободе, но постановление еще не набрало силу, его приняли только за три недели до убийства, в ноябре 1934, и масштабы арестов были еще не те. В тридцать седьмом году Ежов выпустил специальный приказ «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины», который «навел порядок в этом вопросе». Так что, Маркс и Леонид, считай, «проскочили».

– Ну, так что младший брат? – Елисей вернул Леонида к повествованию.

– Леонид в возрасте трех лет попал в очень хороший детский дом. Заведующую детдомом звали Полина Боярская. Она считала свою работу партийным заданием, фанатично заботилась о воспитанниках и выбивала из районных властей для детей все, что могла. В некоторых случаях ездила в Смоленск и в Москву. Заведующая жила жизнью детского дома, не воровала, и сотрудникам не давала воровать. Поэтому детский дом жил довольно сытно и благополучно. Кроме того, Полина Боярская заботилась о политическом и культурном воспитании детей и персонала: заставляла книги читать и пересказывать, следить за событиями по газетам и слушать радио. Свое мнение заведующая не всегда высказывала вслух на политинформациях, но мнение свое, хоть и не высказанное, имела. Уже в июне 41-го года заведующая стала хлопотать об эвакуации, когда о том, что немцы могут прийти в Вязьму, ни у кого даже мысли не возникало. Но Боярская добилась разрешения, вагонов, договорилась о пункте назначения и избежала обвинения в пораженческих настроениях и паникерстве. Детский дом переехал в Башкирию и занял деревенскую школу. Просить у местных руководителей о чем-либо было сложнее, связей вяземских не было. И Боярская стала создавать в детском доме сельскохозяйственное предприятие, чтобы подкормить детей и персонал. Леонид рассказывал, что детский дом выращивал просо, и пшенная каша была основным блюдом. Продавали просяные веники, держали свиней. В Башкирии прожили всю войну, вернулись в Вязьму только в 1946 году, Леониду было уже 15 лет. Полина, которая относилась к нему очень внимательно, пожалуй, даже выделяла его среди других детей, в 1947 году определила Леонида в школу фабрично-заводского обучения ФЗО с предоставлением общежития. Она договорилась с мальчиком, что он будет приходить в детский дом не реже раза в неделю. Леонид так и ходил к «Мам-Полине» все полгода, пока учился на фрезеровщика. Потом поработал недолго на заводе и поступил в техникум, все под бдительным взором Полины. Вслед за техникумом последовал призыв на службу во флот на 4 года. Когда призывник с техникумовским значком на лацкане пиджака пришел в родной детский дом прощаться, Полина заперла кабинет изнутри и поведала Леониду Николаеву тайну его происхождения в таких выражениях: «У тебя в метрике стоят прочерки – родители неизвестны. Я знаю, кто твои родители. Твоя мать – Мильда Драуле, жена Леонида Николаева, который в 1934 году убил Кирова. Сергей Миронович Киров и Мильда любили друг друга, и ты – плод этой любви. Ты должен сохранить эту тайну ради спасения твоей и моей жизни до тех пор, пока… В общем, не знаю, до каких пор. Не вздумай хлопотать о перемене отчества на «Сергеевич». Но сына своего, когда он будет, назови Сергеем. Я, как видишь, храню тайну с 32-го года. Тогда тебя в детский дом привез чекист из Ленинграда. Он оказался моим знакомым, и рассказал мне о твоем происхождении. Больше я о нем никогда не слышала. Думаю, что он погиб, все, кто что-нибудь знал об убийстве Кирова, были расстреляны. Ты хорошо меня понял? После службы поступай учиться в институт. Четыре года - большой срок, если я буду жива, когда ты вернешься, я тебе помогу». Про брата Маркса Николаева Полина ничего не сказала, возможно, сама не знала.

Узнав о своем происхождении, Леонид задумался, ушел в себя, замолчал. Все время, пока его везли в Мурманск, потом в учебное подразделение и первое время в «учебке» Леонид почти не открывал рта. Он думал, в нем происходила перестройка. Судьба не дала ему того, что дается любому человеку от рождения, просто так, без всяких просьб и заслуг – родителей, семью, дом. Он уже выработал у себя иммунитет, псевдо презрение к хлюпикам, выросшим с «папеньками - маменьками», не нюхавшим настоящих трудностей, которые выпали на долю детдомовским. Но тайное желание иметь мать и отца, ни у кого из детдомовских не исчезнувшее полностью, жило у Леонида в душе. И вдруг оказалось, что у него есть родители, что отцом его был знаменитый человек, известный всем советским людям, узнаваемый только по одной фамилии «Киров» без всяких пояснений. Гордость, родовое самосознание формировалось в его душе. А тайна, окутывающая его происхождение, раскрашивала эту гордость небывалыми красками. У него, Леонида, есть род, которым можно гордиться…

– Да… Это очень понятно… - подтвердил Елисей, тоже считавший, что быть родовитым лучше быть, чем безродным. Леонид стрельнул на приятели глазами и продолжил.

– Когда Леонид очнулся от своей задумчивости, он был уже другим человеком. Откуда что взялось! Из детдомовского мальчишки получился гордый сын Кирова. Леонид был красивым, сильным и сообразительным парнем, к тому же, по тому времени, образованным, благодаря заботам «Мам-Полины». Но, как все детдомовские, Леонид был слегка загнанным, травмированным, постоянно сознающим, что он не такой, как все. Теперь он стал уверенным в себе и в своем праве молодым человеком. Это везде важно, а на военной службе – особенно. Отцы-командиры увидели именно такого новобранца. И дело пошло: после «учебки» оставили сержантом-инструктором. У них были сухопутные звания, потому что Леонид попал в морскую пехоту. Потом училище, послужил командиром взвода и командиром роты. Участвовал в Карибском кризисе, точнее, «почти участвовал» - его рота была на корабле, который шел из Мурманска на Кубу. Но дойти не успели, инцидент был исчерпан. Потом - Академия имени Фрунзе и, под конец военной карьеры, командование полком в Афганистане.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Елисей.

– Дед рассказывал.

– Вы что, были знакомы? – подозрительно поинтересовался Елисей. С тем, что у приятеля был знаменитый предок, он уже смирился по ходу рассказа. Но личное знакомство с историческим предком произвело на Елисея сильное впечатление.

– Конечно. Леонид Леонидович Николаев, 1931 года рождения, женился рано, еще во время учебы в техникуме, до призыва на военную службу. В 1952 году у него родился сын Сергей, а в 1975 – внук Леонид, то есть я. А умер дед в 1991 году, ему тогда шестидесяти лет не было, а мне было уже 15 лет. Дед мне много рассказывал. Он шутил, что все свои истории мне уже рассказал, полностью в меня «переписался».

– И про Кирова рассказывал?

– Никогда! Если мы касались в разговоре тех времен, то дед никак не выделял Кирова, говорил о нем так же, как об Орджоникидзе, Куйбышеве, Молотове или других подобных деятелях. Про Кирова мне рассказал отец, когда я уже окончил университет.

– И сына твоего поэтому тоже зовут Сергеем?

– Конечно, поэтому, почему же еще? Да и вообще, имя хорошее, мне нравится, жене моей тоже, а ведь она про Кирова ничего не знает. Теперь я ей расскажу… Раньше имело смысл скрывать эту тайну, потом привычно берег семейный секрет, никому не рассказывал… - задумчиво говорил Леонид, теперь он говорил больше для себя, а не для собеседника.

– Решил, значит, на мне попробовать? – спросил Елисей с полной готовностью обидеться.

– Да, тебе первому рассказал. Ты для этого самый подходящий слушатель, лучше других понимаешь, что такое род и фамильная гордость.

Такое объяснение выбора его в качестве «первослушателя» польстило Елисею, теперь он принял рассказ о чужой «знатности» вполне благосклонно.