Цараш ехидно усмехнулся.

– Попробуй, ведьма. Попробуй… Ты, наверное, знаешь: на замену другую попросят.

На дворе стояла глубокая ночь. Мрак обступал проклятый дом со всех сторон, мрак царил и внутри его. И хотя просторное помещение было освещено, присутствующим казалось: в углах притаилась ожившая тьма и следит за ними тысячью глаз, выжидая момент, чтобы напасть и поглотить в своих недрах.

Все словно оцепенели. Тягостное молчание повисло в комнате. Никто не произносил ни слова. Связанный Павел лежал на диване и что-то чуть слышно бормотал. Таксист с перевязанной головой сидел в кресле и время от времени постанывал. Лилька, казалось, спала. Глаза ее были закрыты, но губы иногда шевелились, словно она молилась про себя. Цараш, словно собака, растянулся в кругу, положил головку на руки и неотрывно наблюдал за шаманкой, а сама она стояла, уставившись в одну точку, как видно, крепко задумавшись. Бурышкин ходил из угла в угол. Сейчас он хотел только одного – как можно быстрее уехать отсюда, но не знал – как это сделать, как вырваться из паутины, в которой он столь опрометчиво запутался. Что-то словно опутывало, держало, не давало сконцентрироваться. Паутина, истинная паутина…

– Послушай, чертенок, – обратилась Катя к Царашу, – хочешь на свободу?

– Ну, – тотчас вскинулся тот.

– Отведи меня к тем, которые высосали душу из парнишки.

– Как бы не так. Ты меня все равно отпустишь, а те накажут. Да, накажут. Пороть будут… Или еще чего похуже. Я посижу тут. Посмотрю… Посмотрю, как ты выкрутишься.

– Значит, не отведешь?

– Ни в коем разе. Сама ищи дорогу. Ты ведь как будто умеешь… Должна уметь. А, ведьма? Дорогу найдешь?

– Не знаю. Можно попробовать.

– Ну, так давай. А я посмотрю, как у тебя получится. Посмотрю, поучусь…

– Камлать буду, – ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила шаманка. – Не знаю, получится ли… Далеко идти нужно, трудно будет…

– Это точно, – подтвердил Цараш. – Может, передумаешь? Езжай к себе домой, отдыхай, внуков, правнуков нянчи. А наше оставь нам. Чего ты лезешь не в свое дело? Кто тебя сюда звал? Этот, что ли? – Цараш ткнул пальчиком в сторону Бурышкина. – Так он сам… – Карлик не договорил, лишь ехидно усмехнулся.

– Камлать буду, – вновь, но на этот раз более твердо повторила Катя.

– Ну, смотри, ведьма. Как бы самой тебе не пропасть, – предостерег Цараш.

Катя стала готовиться к обряду. Она достала из сумки и надела свой кафтан, украшенный железными личинами, натянула на голову колпак, взяла в руки бубен и подошла к выходу из комнаты, потом оглядела присутствующих, слегка ударила в бубен и заговорила на незнакомом языке. Катя то бормотала непонятные слова, то заводила нечто вроде песни, а потом заговорила по-русски:

– Еду по огромной пустыне, – сообщила она. – Ни одного деревца в ней, ни одной травинки, только красный песок. Песок, песок… Кругом песок. А вдали горы.

– На чем ты едешь? – спросил Цараш.

– Не мешай! Еду, еду…

В помещении стало заметно жарче. Откуда-то повеяло сухим, тревожным запахом. Шаманка снова запела на непонятном языке. Раскаленный порыв ветра пронесся по комнате. Катя медленно ходила по помещению и потряхивала бубном.

– Ни еды, ни питья… – бормотала она, – солнце, солнце… Ох, тяжко! Новая пустыня, желтая…

Сколько прошло времени с начала камлания, никто с точностью не мог сказать. Может, час, может, день, может, год… Время вновь сжалось, как и в случае с таксистом. Изредка Катя прерывала свои непонятные причитания и бросала несколько фраз по-русски. Становилось ясно, что она продолжает идти по безводной степи, постепенно поднимаясь в гору.

– …Железная гора, железная гора… – шептали пересохшие губы шаманки. – Кости, кругом кости… Человечьи и лошадиные… А вот и спуск…

Бурышкин, как завороженный, следил за происходящим. Точно так же вел себя и Цараш. Остальные не то прикидывались спящими, не то действительно заснули.

– Чушь и гиль, – неожиданно изрек Цараш. – Она просто морочит нас. Какая пустыня, какие горы?.. Откуда? Все совсем рядом… В двух шагах. И никаких там гор нет.

– А что есть? – спросил Бурышкин.

– Как сказать?.. Огонь есть… Дым…

– А возможно, каждый видит то, что он желает видеть, – предположил Никифор. – К чему, так сказать, привык. Например, Дон Кихоту в каждой ветряной мельнице чудится великан, а Санчо Панса, наоборот, представляет себе великанов ветряными мельницами.

– Может, ты и прав, старик, – отозвался Цараш. – Послушай, сотри круг.

– Э-э, нет.

– Ну, хоть кусочек.

– Не выйдет, друг. Не я тебя туда сажал, не я и выпущу. Погоди малость. Вот вернется Катя.

– Ведьма твоя? Ладно, будем дожидаться.

Некоторое время шаманка продолжала ходить по комнате и невнятно бормотать, как вдруг упала на пол и забилась в судорогах. Бубен в ее руках словно ожил. Он бесновался, словно пойманный зверек, дергался. Стонал и выл. Не менее странные метаморфозы происходили и с самой Катей. Ее подбрасывало в воздух, а потом она грохалась об пол, вскрикивала и снова взлетала. Кафтан ее вздымался, как огромные бесформенные крылья, нашитые на нем железки звенели и брякали. Комната дрожала, стены ее сотрясались, грохот стоял такой, как будто в ней работал отбойный молоток. В довершение ко всему, шаманка завыла. Выла она так, что звенели стекла. От высокого, пронзительного тона ее завываний у присутствующих заложило уши.