– Мадам, я протестую, – сказал Тез-рех-от.

– А что, по-твоему, я должна сделать? – сказала Кулус. – Добавить кровь этого дурака к морю уже пролитой крови? Нет. Лучше мы попытаемся извлечь выгоду из его развращенности.

Пай недоуменно поднял на нее взгляд.

– Возможно, мы были слишком чисты. Слишком предсказуемы. Наши замыслы угадывали, наши заговоры раскрывали. Но ты из другого мира, мистиф, и, возможно, это придает тебе силу. – Она остановилась и сделала глубокий вдох. Потом она сказала: – Вот мое решение: возьми себе в помощь кого-нибудь из нас и используй свои порочные склонности, чтобы убить нашего врага. Если никто с тобой не пойдет, иди один. Но не возвращайся сюда, мистиф, до тех пор, пока Автарх дышит.

Тез-рех-от рассмеялся. Эхо подхватило его смех и разнесло по всей зале.

– Идеальный приговор! – сказал он. – Идеальный!

– Я рада, что мое решение позабавило тебя, – сказала Кулус. – Ты свободен, Тез-рех-от. – Он попытался было возражать, но она так закричала на него, что он вздрогнул, словно его ударили. – Я же сказала: ты свободен!

Радостная улыбка сползла с его лица. Он отвесил официальный поклон, пробормотал несколько холодных слов прощания и покинул зал суда. Пока он не исчез за дверью, она не отрывала от него глаз.

– Мы все стали жестокими, – сказала она. – Ты – по-своему. Мы – по-своему. – Она посмотрела на Пай-о-па. – Знаешь, почему он рассмеялся, мистиф?

– Потому что он думает, что ваш приговор равносилен смертной казни?

– Да, именно так он и думает. И кто знает, может быть, так оно и есть. Но, возможно, наступает самая последняя ночь этого Доминиона, и самые последние создания обретут этой ночью силы, которых раньше у них не было.

– А я и есть самое последнее создание.

– Да, это так.

Мистиф кивнул.

– Я понимаю, – сказал он. – Я думаю, это справедливо.

– Хорошо, – сказала она. Хотя суд был закончен, никто из них не двинулся с места. – Ты хочешь задать мне вопрос? – спросила Кулус.

– Да.

– Тогда лучше спрашивай сейчас.

– Вы не знаете, шаман по имени Арае-ке-геи все еще жив?

Кулус слегка улыбнулась.

– Я все ждала, когда ты о нем спросишь, – сказала она. – Он ведь был одним из тех, кто пережил Примирение, так?

– Да.

– Я его не очень хорошо знала, но я слышала, как он говорил о тебе. Он держался за жизнь очень долго, когда большинство людей уже давно бы сдались, и говорил, что в конце концов ты должен вернуться. Конечно, он не знал, что ты привязан к своему Маэстро. – Говорила она с деланным равнодушием, но все это время взгляд ее слезящихся глаз пристально изучал мистифа. – Почему ты не вернулся, мистиф? – спросила она. – И не пытайся мне вешать лапшу на уши своими историями о заклятии. Ты мог бы ускользнуть, если бы хотел этого, особенно во время смятения после неудавшегося Примирения. И однако ты решил остаться со своим проклятым Сартори, хотя твои собственные сородичи стали жертвой его глупости.

– Он был так несчастен, сломлен. А я был не просто его слугой, я был его другом. Как же я мог оставить его?

– Это не все, – сказала Кулус. Она была судьей слишком долго, чтобы удовлетвориться такими упрощенными объяснениями. – Что еще, мистиф? Ведь это ночь последних вещей, помнишь? Если ты не скажешь сейчас, то рискуешь не сказать об этом никому и никогда.

– Хорошо, – сказал Пай. – Я никогда не расставался с надеждой на то, что будет предпринята новая попытка Примирения. И не один я.

– Арае-ке-геи тоже был этому подвержен, а?

– Да.

– Так вот почему он все время вспоминал о тебе. И не хотел умирать, ожидая, что ты вернешься. – Она покачала головой. – И почему вы тешите себя этими фантазиями? Никакого Примирения не будет. Если что и произойдет, то как раз обратное. Имаджика разойдется по швам, и каждый Доминион будет замурован в своей собственной горе.

– Мрачный взгляд на вещи.

– Но зато честный, логичный.

– В каждом Доминионе еще есть люди, которые хотят попробовать снова. Они ждали две сотни лет и не собираются отказываться от своих надежд теперь.

– Арае-ке-геи не дождался, – сказала Кулус. – Он умер два года назад.

– Я был... готов к такой возможности, – сказал Пай. – Он был уже очень стар, когда я видел его в последний раз.

– Если это может послужить тебе утешением, твое имя было у него на устах до самого конца. Он так и не перестал верить.

– Есть и другие, кто сможет свершить церемонии вместо него.

– Я была права, мистиф, – сказала Кулус. – Ты – полный дурак, мистиф. – Она направилась к двери. – Ты делаешь это в память о своем Маэстро?

– С чего бы это? – сказал Пай.

– Потому что ты любил его, – сказала Кулус, с укором глядя ему в глаза. – Ты любил его больше, чем свой собственный народ.

– Может быть, это и правда, – сказал Пай. – Но с чего бы мне делать что-нибудь в память о живом человеке?

– Живом человеке?

Мистиф улыбнулся, поклонившись судье и отступая в сумрак коридора, растворяясь там, словно призрак.

– Я сказал вам, что Сартори был несчастен, разбит, но я не сказал, что он умер. Мечта по-прежнему жива, Кулус-су-ераи. А вместе с ней и мой Маэстро.