– Это из-за дождя, – вздохнул священник.

– Я никогда не ездила по этой дороге, – сказала женщина. – Ездила по другим, когда жила здесь, от Атлона до Голуэя, часто ездила, но мне кажется, что сейчас и там живет меньше людей, чем раньше. Так тихо, что сердце замирает. Страшно мне.

Священник вздохнул и промолчал.

– Мне страшно, – тихо сказала женщина. – От Баллимота еще двадцать миль на автобусе, а дальше пешком через болото, а я боюсь воды. Дожди и озера, реки и ручьи, и снова озера. Мне кажется, отец мой, что Ирландия вся в дырках. Никогда не высохнет белье на этих изгородях, и вечно будет плавать в воде это сено. А вам не страшно, отец мой?

– Это просто дождь, – сказал священник, – успокойтесь! Мне это знакомо. Порой мне бывает страшно. Два года у меня был маленький приход недалеко отсюда, между Кросмолиной и Ньюпортом, и там неделями шел дождь и дул сильный ветер, а вокруг не было ничего, кроме высоких гор, темно-зеленых и черных. Вы слышали про Нефин-Бег?

– Нет.

– Это было там, поблизости. Дождь, вода, болото. И когда меня кто-нибудь подвозил в Ньюпорт или в Фоксфорд, всю дорогу вода – либо по берегу озера, либо по берегу моря.

Девочка захлопнула требник, вскочила на скамейку, обвила руками шею матери и тихо спросила:

– Мама, правда, мы утонем?

– Нет, нет, – сказала мать, но, кажется, без особой уверенности.

Дождь хлестал по стеклу, поезд с трудом одолевал темноту. Девочка без охоты жевала бутерброд, женщина курила, священник снова взялся за свой требник, но теперь, сам того не замечая, он подражал девочке: из его бормотанья вдруг вырывались отчетливые слова: «Иисус Христос», «святой дух», «Мария». Потом он снова закрыл книгу.

– А в Калифорнии действительно так красиво? – спросил он.

– Чудесно, – сказала женщина и зябко поежилась.

– В Ирландии тоже красиво.

– Чудесно, – сказала женщина, – я знаю. Мне не пора?

– Да, на следующей.

Когда поезд прибыл в Слайго, все еще шел дождь. Под зонтиками звучали поцелуи, под зонтиками лились слезы. Шофер такси спал, уронив голову на скрещенные на руле руки. Я разбудил его; он принадлежал к той приятной разновидности людей, которые просыпаются с улыбкой.

– Куда? – спросил он.

– В Драмклиф-Черчард.

– Там же никто не живет.

– Ну и пусть не живет, – сказал я, – а мне хочется именно туда.

– И обратно?

– Да.

– Ладно.

Мы ехали по лужам, по пустынным улицам; в сумерках я увидел в открытом окне пианино, ноты выглядели так, словно их покрыл толстый слой пыли; парикмахер томился от скуки в дверях своего заведения и щелкал ножницами, словно хотел перерезать нити дождя; у входа в кино какая-то девушка подмазывала губы; дети с молитвенниками под мышкой бежали под дождем, какая-то старушка кричала через улицу какому-то старичку:

– Haua je, Paddy? [22]

И пожилой мужчина кричал в ответ:

– I'm allright – with the help of God and His most blessed Mother! [23]

– А вы совершенно уверены, что вы хотите именно в Драмклиф-Черчард? – тихо спросил меня шофер.

– Совершенно.

На склонах холмов лежали линялые папоротники – словно мокрые рыжие волосы седеющей женщины, две мрачные скалы охраняли вход в маленькую бухту.

– Бен-Балбен и Нокнери, – сказал мне шофер, будто представлял двух дальних, совершенно ему безразличных родственников. – Там, – добавил он и показал вперед, где из мглы поднимался церковный шпиль. Вокруг шпиля носились вороны, тучи ворон, напоминавшие издали хлопья черного снега.

– Сдается мне, – сказал шофер, – вы разыскиваете поле битвы.

– Нет, – сказал я, – я не знаю ни о какой битве.

– В пятьсот шестьдесят первом году, – начал он кротким тоном гида, – здесь произошла единственная в своем роде битва – битва за авторское право.

Я посмотрел на него, недоверчиво качая головой.

– Это чистая правда, – сказал он, – приверженцы святого Колумбана списали псалтырь, принадлежавший перу святого Финиана, и произошла битва между приверженцами святого Колумбана и святого Финиана. Было три тысячи убитых, но король положил конец спору, он сказал: «Как каждой корове положен теленок, так и каждой книге положена копия». Значит, вы не хотите взглянуть на поле битвы?

– Нет, – сказал я, – я ищу одну могилу.

– Ах, Йитса, – сказал шофер, – ну тогда вы еще захотите и в Иннишфри.

– Не знаю пока, – сказал я. – Подождите, пожалуйста.

Вороны взлетали со старых надгробий и каркали вокруг колокольни. Мокро было на могиле Йитса, холоден был камень, и речение, которое Йитс просил написать на своем надгробии, было холодным, как те ледяные иглы, что вонзились в меня из могилы Свифта: «Всадник, кинь холодный взгляд на жизнь и на смерть – и скачи дальше». Я поднял глаза: может быть, вороны – это и есть заколдованные лебеди? Вороны насмешливо каркали, носясь вокруг колокольни. Распластанные, придавленные дождем, лежали на холмах листья папоротника, ржавые и жухлые. Мне стало холодно.