Винсет лежал в отдельной палате, в специальном корпусе Боткинской больницы. Когда в то жуткое утро врачи «Скорой» попросили Ренату найти у него в кармане паспорт, за обложкой этого паспорта она нашла и страховую карточку. Страховка оказалась какая-то очень дорогая, поэтому Винсента и отвезли сюда. Но оставаться с ним на ночь ей в самом деле не разрешали – говорили, что это только повредит, потому что ему нужен полный покой.

Улыбка еще освещала его лицо, а глаза уже стали задумчивые.

– Ты думаешь о спектакле? – догадалась Рената.

– Да. Это очень жалко, что так получилось именно в тот момент, когда я нашел правильное решение. Я очень хотел, чтобы актеры меня поняли, и вдруг… Это очень жалко!

– Ничего. – Рената погладила его по щеке, коснулась пальцем краешка губ. – Ты в следующий раз все им объяснишь. Это ведь никогда не поздно.

Он не ответил. Улыбка сошла с его лица. Ренате стало не по себе. Но она сразу же постаралась выгнать из себя эту неловкость, это подобие смятенья.

Скоро должен был явиться с вечерним обходом врач, а ей пора было уходить.

– Я пойду, Винсент, – сказала Рената, вставая.

– Я тебя провожу.

Он тоже сел на кровати, опустил ноги на пол. Рената купила ему пижаму, но ошиблась с размером – штаны едва доставали ему до колен. Он ведь был очень высокий.

– Не надо провожать, – возразила было она.

Но Винсент уже надевал халат.

Оказалось, что он решил проводить ее не до двери, ведущей в вестибюль к лифтам, а до больничного парка. И опять Рената не успела ему возразить.

Правда, ей и возражать не хотелось: вечер был так хорош, в воздухе был так явственно разлит летний покой, что, может, и лучше было Винсенту немного пройтись перед сном, чем лежать в палате. Тем более что и шел он уже почти обычной своей походкой, легкой и твердой.

– Я на денек в Петербург съезжу, – сказала Рената.

– Зачем?

Винсент посмотрел на нее пристально и, ей показалось, расстроенно. Видно было, что он не хочет, чтобы она уезжала. Впрочем, он тут же сказал:

– Извини, я не должен про такое спрашивать.

– Ничего такого в этом нет, – улыбнулась Рената. – Просто паспорт мой заграничный уже готов, наверное. Я его заберу и вернусь. Я хочу тебя сама в Амстердам отвезти, – объяснила она. – Все-таки перелет. Я буду волноваться, если ты один полетишь.

– Волноваться не нужно, – покачал головой Винсент. – Но я буду рад, если ты полетишь со мной. Я обязательно хотел, чтобы это было – чтобы мы полетели с тобой вместе. Но, правда, я хотел, чтобы мы полетели уже после премьеры. И я все-таки думаю, так и будет.

На траве под старым кленом еще лежали прошлогодние сухие «самолетики», хотя и трава, и листья уже были густо-зеленые, усталые и пыльные.

«Как все странно смешивается, но ничто ничему не мешает», – мельком подумала Рената.

Даже удивительно, что она стала замечать такие вещи. А может, ничего удивительного в этом не было. Ведь и в ее жизни соединились, смешались несоединимые явления и события, и это смешенье казалось ей теперь таким же естественным, как сочетание сухих кленовых «самолетиков» с густой новой листвою.

И поэтому вся ее прежняя ровная, однообразная жизнь – не год, не два, сорок с лишним лет! – казалась ей теперь призрачной. А в новой ее жизни все было возможно.

Рената улыбнулась.

– Тебе радостно? – спросил Винсент.

– Да, – кивнула она. – Мне кажется, ты действительно стал лучше себя чувствовать. Хотя бы не такой бледный уже.

– Действительно, – согласился он. И добавил с необыкновенной своей улыбкой: – Наверное, мне сейчас надо ставить не «Бурю», а «Ромео и Джульетту». Я чувствую себя так, как этот мальчик Ромео, которому шестнадцать лет. Ведь главное во всей этой истории как раз то, что Ромео шестнадцать лет, а Джульетте четырнадать. Если бы у них были другие годы, то все было бы по-другому.

– Не так уж далеко ты от них ушел. – Рената улыбнулась в ответ. – Вот у меня и правда совсем другие годы.

– Но дело в этой истории еще и в том, что каждый раз, когда люди влюбляются по-настоящему, им становится шестнадцать лет. Извини за такую дидактику. Но я думал об этом прошлой ночью и буду думать в эту ночь опять.

– Это хорошие мысли. Но все-таки было бы лучше, если бы ночами ты спал. Ну, иди.

Они незаметно дошли по дорожке до выхода из больничного парка.

– Лучше ты иди. Я не хочу, чтобы ты видела, как я ухожу, – покачал головой Винсент.