– По тайному делу.

– Наверное, по делу вора Стеньки Разина? – и, не дождавшись ответа, посыпал вопросы:

– Как там ваши? Вышли на помощь?

– Идут водным и сухим путем со множеством стрельцов и юртовскими татарами. Ведут их голова Богдан Северов да голова Василий Лопатин.

– Слава тебе, Господи! – перекрестился Кручинин. – Знатным воинам доверили поиск вора. Это начальники добрые, знаю я их обоих. Знать, конец пришел вору! К Унковскому-то пойдешь говорить?

– Нет, Федор Игнатьич, не пойду сегодня. Устал я, еле сижу. Завтра с утра поговорим. Воеводе передай, что подмога идет, пусть не беспокоится. Да и с часу на час гонец ваш будет, все обскажет.

– Вчера с утра изветчики явились, – начал рассказывать голова, – сказывали, что напал злодей на купеческий караван, идущий в Астрахань. Добро все разграбил, людей – которых с собой взял, которых разогнал. А на заставу стрельцов, что у Черного ручья, вышел начальник царских стражников, который сопровождал колодников в караване. Так тот пришел голый и с разрисованной задницей.

– Да, не повезло стрелецкому начальнику, – посочувствовал, улыбаясь, Петр.

– Вот каков ирод антихристов! – продолжал голова. – Сказывают, что плывет по реке сюда. Ждем Разина со дня на день. Вот и тебя сегодня схватили у ворот. Побаиваемся, чтобы его люди в город не проникли да не стали подбивать народ на воровство. Посадские, работные ярыжки да воровские людишки оживились, стращают, что, мол, придет их атаман!.. И откуда взялась на нас такая напасть?

– С Дону, – ответил Лазарев. – С Дону, батюшка! Ладно, Федор Игнатьич, пойду я отдыхать.

– Опять к Ефросиньюшке? – с улыбкой спросил голова.

– А куда ж боле?

– Присушил ты ее чем-то, – сказал голова и с любопытством поглядел на Лазарева. – Многие после смерти ее мужа – стрелецкого сотника Русакова – к ней подкатывались, да откатились восвояси. Никого к себе не подпускала. И за что тебя любит?

Не ответив на вопрос головы, Петр встал:

– Пошел я, Федор Игнатьич, завтра утром приду в приказную палату.

– Иди, иди, потешь вдову! – с усмешкой проводил Лазарева Кручинин.

Петр, вскочив на коня, поспешил знакомыми улочками к дому Ефросиньюшки.

Вот и небольшой, утопающий в белом яблоневом цвету домик Ефросиньи Никитичны Русаковой, стрелецкой вдовы. В саду монотонно жужжат пчелы, перелетая с цветка на цветок. Пахнет дымком и печеным хлебом. Во дворе залаяла собака.

Спрыгнув с седла, Петр стукнул в ворота. Собака еще больше залилась визгливым лаем, послышались легкие шаги хозяйки. Загремел засов, ворота открылись, заскрипев ржавыми навесами. Вышла стройная женщина, лицом белая, светло-русая, с усмешкой на губах. Большие лукавые зеленоватые глаза светились счастливой радостью. Ефросиньюшка улыбалась, обнажив ряд ровных белых зубов. Женщина была уже немолода – лет за тридцать, но здоровьем и красотой наделена природой изрядно.

– Петро, Петенька приехал! – запел мягкий голос Ефросиньюшки. – Только сейчас думала о тебе. Что-то моего ненаглядного нет. А ты и явился! Проходи, проходи, голубь, иди в сенцы, раздевайся, приляг на лавку, там у меня тулуп постелен. А я коня твоего поставлю, покормлю, баньку истоплю. Есть-то хочешь? Там у меня в сенцах молоко и каравай хлеба, закуси пока. Ну, иди, иди, родной!

Лазарев в полудреме кое-как снял с ног сапоги, скинул кафтан. Не отрываясь, выпил целый кувшин молока, повалился на мягкий тулуп.

«Как Ефросиньюшка похорошела», – подумал, засыпая, Петр. Снилось Лазареву, что сидят они со Стенькой Разиным в шатре, вино пьют. У него чаша в руках, а тот, зверского обличия казак, из ведра пьет и говорит:

– Знаю я, что ты тайный истец воеводы Хилкова, но не убью тебя, если ты это вино выпьешь! – и поставил перед ним ведро.

Петр обхватил его руками, заглянул внутрь, и страх его объял. В ведре было не вино, а кровь. Ведро вдруг начало расти, расти и стало с бочку.

– Что не пьешь, тайный истец? – грозно спросил Разин и страшно захохотал. – Ха-ха-ха, ха-ха! Пей! Это кровь народная, всех замученных и обездоленных боярами да воеводами ни в чем не повинных людей! Пей!

– Не могу я кровь пить, – весь трясясь от страха, ответил Лазарев.

– Можешь! Ты ее за деньги каждый день пьешь!

– Нет! Нет, не могу! – закричал тайный истец.

– Не можешь! – страшно закричал Разин, и, выхватив саблю, рубанул Лазарева сверкающим клинком.

– А-а-а-а!.. – закричал Петр и вскочил с лавки. Рядом стояла Ефросиньюшка.

– Ты что? Что с тобой, Петя? – с изумлением спросила женщина. – Часом не заболел ли ты?

– Фу-у-у… – выдохнул Лазарев, вытирая рукавом рубахи выступивший холодный пот. – Дурной сон снился. И приблажится же такое!.. – со вздохом сказал Петр, вставая.

– Я баньку истопила, иди, Петенька, в первый жар, попарься хорошо – все как рукой снимет. Это у тебя от дальней дороги, видно, умаялся ты знатно, – ласково сказала Ефросинья.

Раздевшись в предбаннике, где пахло вениками и вольным жаром, Лазарев зашел в баню. После долгой дороги, пыли и грязи хотелось попариться.

Налил из бочки холодной воды в деревянную шайку. Зачерпнул полный ковш квасу, плеснул на каменку. Раскаленные камни зашипели, затрещали; терпкий, душистый, пахнущий хлебом и мятой пар повалил вверх. Взяв уже распаренный Ефросиньюшкой веник, залез на полок, лег и, задрав ноги к потолку низкой баньки с прокопченными до черноты стенами, стал отчаянно хлестать свое тело, кряхтя от удовольствия. Петр зачерпнул еще ковш квасу, вновь плеснул на каменку. От жара трудно стало дышать, зажгло уши, накалились ногти на руках. Вылив следующий ковш квасу на себя, энергично стал растираться веником. Затем снова взялся париться, громко кряхтя, постанывая и восклицая: «Ох, хорошо! Хорошо-то как, Господи!». Спустившись с полка, облился холодной водой из шайки, плеснул еще ковшичек на камни, залез обратно, лег, притих, млея от тепла, приятного запаха хлеба и мяты.