— Миром не хочешь?

Кирюшкин взглянул сбоку на красивого парня в хромовых сапогах, едва приметно подмигнул ему: «Здорово, Женя», — мельком глянул на ушастого весельчака, по-прежнему растягивающего рот во всю ширину лица: «Привет, Гоша», — перевел узкие, как лезвие, глаза на протянутую ладонь Лесика, переспросил непонимающе:

— Неужто миром не хочешь? С войной пришел? Смысл в этом видишь?

— Девяносто шестую положь сюда, — повторил Лесик и внушительно пальцами пошевелил, — и войны не будет. Пакт. Если нет — блицкриг. И пожарную команду вызывать — на хрен. Останешься на уголечках. С обгорелыми перышками. Ясен спектакль этого дела?

Александру не был ясен «спектакль» этого дела, но по тому, как за столом в сарае разом все напряглись, похоже было, наизготове к схватке или нападению, он понял смысл угрозы, касающейся не одного Кирюшкина, и сейчас же увидел его лицо, ставшее отрешенным и злым. Немного выждав, он сказал бесстрастно:

— Давай договоримся, Лесик. Почую запах уголечков — пришпилю к забору, как насекомое. И без свидетелей. — Он поочередно, с твердым блеском в глазах обвел парней Лесика и уже брезгливо договорил: — Лягашей и жадных не люблю. А ты жадноват стал, Лесик, не кумекаешь ли с кусками слинять из Москвы? В Киев или в Одессу куда-нибудь? Там есть роскошные голубятни. И замки не московские.

— Ложи, говорю, девяносто шестую, — повторил в третий раз Лесик, упорно держа руку ладонью вверх, и как будто не услышав ни единого слова Кирюшкина. — Превышаешь себя, Аркаша. Выше головы прыгаешь.

— Держи, — сказал Кирюшкин, извлекая из кармана массивный золотой портсигар, медлительно повертел его в пальцах, вздохнув притворно, и бросил его а стол в груду красной смородины, отчего искорками брызнули капли сока. — Эта штука принадлежит им. Всем. Спроси их.

Все молчали. Никто за столом не двинулся с места. Только Эльдар взял портсигар, оторвал от кулька кусок газеты, обтер его и положил на край стола, произнес певучей скороговоркой:

— Се — товар наш… Часть шестьдесят пятого стиха двенадцатой главы Корана.

— Заткнись, татарин, горло порву, — вяло сказал Лесик, но его белые глаза искоса пронзили Эльдара угрожающим обещанием, и Александру подумалось: этот постаревший мальчик не умеет шутить.

Кирюшкин проговорил ровным голосом:

— Ты моих ребят, Лесик, не тронь, а то у них тоже с нервами бывает не в порядке. Так вот. Думаю, все, мило побеседовали. Положение ясное. Ничего менять не будем. Как там в песне поется? Что-то вроде такого: нам чужой земли не надо, но и своей ни пяди не отдадим. Вопросы ко мне есть? В устном или письменном виде, таким образом сейчас говорят товарищи лекторы.

Лесик скривил край рта, отчего дрогнула вся щека, как от тика.

— Хахочки не перевариваю, Аркаша. А вопрос мы с тобой еще разберем. Покеда. Живи пока.

— Живи пока и ты.

— Буду, — Лесик снова дрогнул щекой, внезапно указал пальцем на Александра. — А это кто? Откуда человек?

— Не твое дело, — отрезал Кирюшкин.

— Живи, живи пока.

Лесик приподнял кепочку, старческое лицо его приобрело сонное выражение, и он повернул от двери сарая, лениво мотая клешами по земле.

Дружки его, не проронившие ни слова по причине уважения к авторитету, двинулись за ним. Лишь паренек, которого Кирюшкин назвал Гошей, обернулся с застывшей от уха до уха улыбкой, сделал круглые глаза и дурашливо выкрикнул:

— Сейчас бы к Ираиде и чекалдыкнуть! Начхать на все соплями. Я ленточного загнал! Ну, прямо плюнь — жизнь дребедень! Красавица голубка с носиком, как капелька! Почти косую за нее с любителя взял! — И маленькое льстивое лицо его задвигалось, заплясало от беззвучного смеха и мгновенно стало умоляющим. — Портсигарчик бы возвернул, Аркаша, и чекалдыкнули бы за это дело!

— К чему хохотаешь, как обезьяна? С гвоздя сорвался? — злобно крикнул Логачев. — От летучая мышь!

— Мотай, мотай, Малышев, — махнул рукой Кирюшкин. — А то Лесик восторг твой укоротит. Двигай лопатками! Баланс не состоялся. Доедай, ребята, смородину, — прибавил он, входя в сарай, и, словно бы ничего не произошло, обратился к Александру: — А ты чего нахмурился, Сашок? Все в порядке вещей.

— Где мед, там и яд, где дым, там и огонь, — полусерьезно ответил Александр. — Слышал такое?

— Слышал другое. За смертный грех платят семь поколений потомков. Так в Библии, Эльдар?

— Любить врага своего — значит молиться за него. Но не борясь с врагом Христовой церкви, мы наносим ей вред во все времена. Так в Библии и похоже в Коране.

— Яс-сно, — протянул Александр. — А на ком смертный грех? На Лесике?

Никто не ответил ему.

Все молча сидели за столом, нехотя мяли во рту, посасывали ягоды, в раздумье поглядывали на массивный портсигар, выделяющийся золотым бугром, на котором проступала затейливая монограмма, усыпанная синими камнями. И это молчание в душной тишине, пропахшей жареной коноплей, мучительно страстное воркование голубей, их возня на потолке и в нагуле, и неуспокоенно-злобный вид, набухающие желваки на монгольских скулах Логачева, который механически жевал смородину (он, должно быть, матерился про себя и иногда свирепо сплевывал), и произошедший враждебный разговор между Лесиком и Кирюшкиным — все это уже действовало на Александра раздраженно, будто нежданно оказался среди людей, совсем чуждых ему, связанных не только логачевской голубятней, но и чем-то другим. И вместе с любопытством к этим не очень понятным парням появилось чувство неопределенной опасности, что бывало в разведке осенними ночами, в дождь и грязь, когда поиск шел наугад, без маломальских данных.