— Вот, — сказала она радостно. — Но он не здесь, надо зайти со двора, — поторопила она и потянула его за локоть во двор.

Двор начинался за тротуаром (забора не было), большой, покрытый выщербленным асфальтом, с одноэтажной постройкой под разросшимися липами, похожей по широким воротам на гараж. В глубине двора торчал на метр из земли фундамент какого-то строительства, валялись бревна, мешки с рассыпавшимся цементом, возвышалась пирамида новых кирпичей. Заржавленный, зияющий глазницами разбитых фар грузовик стоял в стороне от гаражных ворот, в кузове были горой навалены изношенные покрышки. Возле машины непроспанный дворник, сердясь тощим морщинистым лицом, вяло волочил по асфальту полусогнутые ноги, шмыгал метлой, собирая в кучу пыль, окурки, смятые папиросные пачки, лениво сплевывал перед собой:

— Сволота и есть пьяная сволота… шоферня подколодная…

Держа Александра под руку, Нинель повела его к навесу над лестницей в полуподвал, кивнула дворнику, как старому знакомому: «Здравствуйте», — а он оперся на метлу, расставив ноги, не узнавая, поглядел мелкими желтыми глазами, отозвался тонко скрипучим голосом:

— Извиняйте, девушка хорошая, что-то не припомню вас. К кому вы? Ежели к инженеру Киселеву, — так в командировке он. В отъездах инженер. Четвертого дни с чемоданом под мышкой уехал, сказал: ежели спрашивать будут, то, мол, через три недели вернусь, не раньше. Нет сокола ясного, улетел. А женщины ходют к нему и ходют, головы куриные. Два раза в разводе, а они все ходют, жены то есть. За алиментами, небось, ходют…

— Мы не к Киселеву, — вынужденно засмеялась Нинель. — Нам он, представьте, совсем не нужен. Мы к Черкашину.

— К студенту? Ясныть. В подвале он, ежели не на бровях… то есть тверезый ночевать пришел… Тоже без царя в голове. Охо-хо, красавица, — ворчливо забормотал старик и воззрился подозрительным бесцветным взором на Нинель, затем вкось глянул на забинтованную руку Александра. — Из госпиталя, видать, парень? После войны никак гвоздануло? Дела-а… Быва-ает, и старуха теленка рожает, — заключил он. — Ежели после войны гвоздануло, Бог наказал. — И, осуждающе поджав песочного оттенка губы, махнул в сердцах метлой по асфальту. — В подвал вам, в подвал, ежели к Черкашину… Может, зенки и продерет с похмелья-то. И откуда деньги у людей? Махлюванием занимаются или еще чем…

— Мудрец вы, папаша, спасибо за информацию, — добродушно поблагодарил Александр, понимая, что старик пребывает в настроении желчном.

— Мудрец, не мудрец, а ты думал как! Чего вам в такую рань Черкашина-то? Приспичило, что ль? Кто вы такие ему? Сродственники только спозаранок к сродственникам приезжают. Вы-то кто в такую рань?

— Друзья, папаша.

Они сошли по лестнице в полуподвал и остановились перед закрытой дверью, отыскивая звонок, его не было. Из порванной обивки торчали клочья серого войлока, железный почтовый ящик висел кособоко — тут словно никто не жил, пахло плесенью и запустением.

— Как некстати мы встретили этого противного старикашку, — сказала Нинель и досадливо повела плечами. — Как нарочно! Будто кошка дорогу перебежала!

— Бог с ним, со старикашкой, — успокоил Александр. — Разве ты не знаешь, что дворники, пожарники и ночные сторожа — завзятые философы и мудрецы?

— Ты опять шутишь? Мне плакать хочется, а ты шутишь! Тебе разве легко на душе?

— А что мне остается делать, Нинель, милая? — Он осторожно взял ее за теплый затылок, притянул к себе и поцеловал не в губы, а в переносицу, в шелковистость нахмуренных бровей, проговорил: — «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю…» Почему-то вспомнил ни к селу ни к городу. Вот и все. Это самое главное. Все остальное — че-пу-ха.

— Саша, что случилось? — прошептала Нинель в деланном ужасе и торопливо постучала в дверь, как бы спеша уйти от его ответа. — Не объяснение ли это в любви на лестнице? — И она неискренне восхитилась: — И даже романс! Поразительная сентиментальность! Никогда бы не подумала…

— Любимый романс моей матери и отца.

— Да?

И, наверное, боясь его серьезного ответа, она постучала громче и, приложив палец к губам, что означало «молчи», пододвинулась к двери, слушая за ней какие-то ползущие бумажные шорохи. Александр сказал:

— Хорошо, я отвечу потом. По-моему, твоего брата нет дома. — И, казалось, без видимой причины повеселевший, провел рукой по клочкам войлока, торчащим из обивки. — Жаль, нет динамита. Три минуты — и двери нет. А если без шуток, то вот о чем я сейчас подумал, Нинель. Правда, мысль пришла в трамвае. В Ленинграде живет мой разведчик Хохлов. Не пойми за хвастовство, но он готов за меня в огонь и воду. Парень верный, исключительный. Несколько раз умирали вместе. Приглашал меня к себе много раз. Весной женился, но я не смог поехать на свадьбу: лишних денег не было. Что ж, Кирюшкин оставил нам кучу красных бумажек — целое богатство. Не уехать ли нам в Ленинград недели на две?

— Уехать? Зачем? — выговорила она невнимательно и снова постучала с нетерпеливым упрямством. — Где же он? Где он пропадает?

— Недели две можно было бы пожить у Хохлова. Он был бы рад. И я тоже.

— Перестань фантазировать, — сказала она с несчастным лицом. — У какого Хохлова? Ах да, твой разведчик… Где же Максим? Какое жуткое бессилие, хоть плачь!

— До слез, я думаю, не дойдет, — сказал Александр, заслышав шаркающие шаги по асфальту двора.

Там сверху, у навеса над ступенями лестницы, раздалось покашливанье, кряхтение, сплевывание, потом появилась тощая фигура дворника, волочившего по асфальту метлу, болезненный голос его назойливо проскрипел: