— Может быть, подождать с этим, Фрэнни, наверное, стоит сказать это юному Уильяму после того, как вы получше узнаете друг друга? — предложил мистер Бовари.

— Нам с юным Уильямом уже поздно получше узнавать друг друга. Этой возможности нам не оставили. Теперь мы уже те, кто мы есть, правда, Уильям? — спросил меня отец. И снова я не нашелся, что ответить.

— Пожалуйста, постарайся быть тактичнее, Фрэнни, — сказал ему Бовари.

— Итак, на чем я остановился? Вот что делают женщины, — продолжил отец. — То, что они в тебе не любят, то, что им даже не нравится, — угадай-ка, что женщины с этим делают? Они воображают, будто могут это изменить — вот что они делают! Они воображают, будто могут переделать тебя, — сказал мой отец.

— Ты знал всего одну девушку, Фрэнни, una mujer dificil… — начал мистер Бовари.

— И кто из нас теперь не тактичен? — прервал его мой отец.

— Я знал и некоторых мужчин, которые пытались меня переделать, — сказал я своему отцу.

— Не могу соперничать с тобой по части знакомств, Уильям, — конечно, я и не претендую на такой опыт, как у тебя, — сказал отец. К моему удивлению, он оказался ханжой.

— Раньше я задумывался, почему я такой, как есть, — сказал я ему. — Я размышлял о тех своих особенностях, которых не понимал — и о тех, в которых сомневался. Ты понимаешь, о чем я. Какую часть я унаследовал от матери? Я мало что замечал в себе от нее. И что я унаследовал от тебя? Когда-то я много раздумывал об этом, — сказал я ему.

— Мы слышали, ты избил какого-то мальчишку, — сказал мой отец.

— Давай об этом потом, Фрэнни, — умоляюще сказал Бовари.

— Ты избил мальчишку в школе, не так давно, верно? — спросил меня отец. — Боб мне рассказал. Ракетка тобой гордится, но я был расстроен. Склонность к насилию ты унаследовал не от меня — и агрессивность тоже. Интересно, не наследие ли это женщин из рода Уинтропов, — сказал он.

— Это был здоровенный парень, — сказал я. — Футболист, девятнадцати лет — и он ко всем цеплялся.

Но отец и сеньор Бовари смотрели на меня так, словно им было стыдно за меня. Я как раз собирался рассказать им про Джи — объяснить, что ей было всего четырнадцать, что она была на пути к превращению в девушку и этот девятнадцатилетний отморозок врезал ей по лицу, разбив нос, — но неожиданно я подумал, что не обязан ничего объяснять этим ворчливым старым голубкам. Мне было насрать на этого футболиста.

— Он назвал меня педиком, — сказал я им. Как я и предполагал, у них это вызвало разве что презрительное фыркание.

— Ох, ты слышал? — спросил отец своего возлюбленного. — Только не педиком! Можешь себе представить, что тебя назвали педиком и ты не размазал обидчика по стенке?

— Больше такта, прошу тебя, Фрэнни, — сказал Бовари, но я видел, что он улыбается. Они были милой парой, но оба были ханжами — как говорится, они были созданы друг для друга.

Отец встал и заткнул большие пальцы за тесный пояс.

— Будьте любезны, джентльмены, оставьте меня на минутку, — сказал он. — Это нелепое белье меня просто убивает.

Мы с Бовари вернулись в бар, но пытаться продолжить разговор было бесполезно; число тощих юных геев умножилось, отчасти потому, что теперь у бара было больше одиноких немолодых мужчин. На сцене в розовом свете стробоскопа играла группа, состоявшая из одних парней, и на танцполе было множество мужских пар; некоторые транссексуалки тоже танцевали, с парнями или друг с другом.

Когда отец присоединился к нам в баре, он выглядел воплощением мужественности; вдобавок к спортивного вида сандалиям (таким же, как у Бовари) на нем был бежевый спортивный пиджак с темно-коричневым платком в нагрудном кармане. Шепоток «Фрэнни» пронесся по толпе, когда мы выходили из клуба.

Мы шли по Орталеса, мимо Пласа-де-Чуэка, когда компания молодых людей узнала моего отца, даже в виде мужчины. Похоже, Фрэнни был местной знаменитостью.

— V'omito! — весело поприветствовал его один из юношей.