Да, он обрел спокойствие, Денисьева больше не являлась. Но уже осенью, когда тонким сахаристым ледком затрещали замерзшие лужи, он швырнул небу назад его милость. Он всегда был вежлив с богом, и впервые мольба его прозвучала как вызов:
О, господи, дай жгучего страданьяИ мертвенность души моей развей —Ты взял ее, но муку вспоминанья,Живую муку мне оставь по ней!.
