Холодное, тоскливое чувство по-прежнему преследовало Рафаэля…

Как только темнело, он не любил выходить в этот коридор и по ночам обычно запирался в комнате. Давешняя мысль, что грабители забрались в церковь, преследовала его сильнее, чем прежде. Могли бы, например, украсть колокола… Какое-то неприятное предчувствие всё больше охватывало его. В окно, хотя он и открыл его, церкви не было видно. В конце концов он сбросил с себя оцепенение и решительно шагнул в коридор.

Дверь в комнату он оставил открытой. Свет, который струился оттуда, помогал совсем немного. Его собственная тень заколыхалась перед ним и с каждым шагом, всё более мрачная и бесформенная, двинулась в непрерывно сгущающуюся тьму.

Перед входной дверью он на мгновение остановился.

И прислушался.

Потом решительно отодвинул засов… и, прежде чем ступить за порог, в маленьком скрюченном старике, стоявшем на нижней ступеньке крыльца, узнал профессора Михника. Господин профессор Аазар Михник, лучший специалист в области теории музыки. Страх и трепет консерватории… По сути дела, Рафаэль по-настоящему видел профессора Михника только однажды — на том самом злополучном приёмном экзамене, который сыграл в его жизни роковую роль…

— Добрый вечер, господин Рафаэль, — с явным, столь неподходящим ему замешательством заискивающе улыбнулся профессор и торопливо, словно у него зачесалась плешь, снял с головы шляпу. Рафаэль изумленно смотрел на него и не мог поверить. Идиотское ощущение охватило его — в этой глуши можно было скорей встретить самого дьявола, чем такого уважаемого и уже с давних пор почитаемого всеми профессора. Поэтому Рафаэля особенно смущало именно замешательство профессора — тот что-то бормотал, стоял с непокрытой головой в позе униженного просителя и как-то принуждённо улыбался, чего никак нельзя было предположить, зная его обычную презрительно-высокомерную манеру держаться, в которой не было ни малейшего намёка на приниженность.

— Добрый вечер… — едва выдавил из себя Рафаэль, всё ещё не веря своим глазам. Он смотрел на этого человека, на снежинки, которые густо падали на голую, окружённую седыми волосами плешь, и застывшее в глазах испуганное, униженное и немного отстранённое выражение. Профессор был бледен. Похудевший, с осунувшимся лицом. Невероятно убогое подобие прежнего человека.

— Меня послали… — тихо, как будто боясь обратить на себя внимание, снова подал голос профессор… Кто-то, скрытый темнотой, скорее всего, находившийся возле колокольни, тихонечко кашлянул.

— Не знаю… Если я чем-нибудь… — запинаясь, пробормотал Рафаэль и сконфуженно подумал о запущенном органе, о никуда не годных нотных тетрадях с церковными песнопениями, хранящихся в поломанном сундуке на хорах, и о маловероятной возможности того, чтобы такого видного профессора послали сюда с проверкой. В этом случае он наверняка вёл бы себя иначе. Официально.

Не бормотал бы, не изображал нищего попрошайку. Всё это выглядело странным, неловким, и слово «господин», с которым униженно и уважительно обратился к Рафаэлю столь значительный и известный профессор, к тому же называя его по имени, всё ещё звучало как насмешка, которой Рафаэль не мог и не умел противостоять.

С большим трудом и только несколько раз бросив взгляд в сторону колокольни и на белеющие в вечерней темноте сугробы, ему удалось в какой-то мере оправиться от замешательства, словно ударившего его обухом по голове.

Однако он и после этого не знал, как себя вести, и по-дурацки то рассматривал профессора, то отводил взгляд в сторону.

— Входите… Прошу вас, входите, — наконец сказал он притворно услужливым тоном и притулился, сжавшийся и неловкий, к дверному косяку.

— Не знаю, можно ли… — почти так же смущённо мялся в дверях профессор.

— Знаете, это так неудобно, как бы вам сказать… — Рафаэль подумал, что замешательство гостя, вероятно, связано с тем, что кто-то остался возле колокольни, поэтому он любезно добавил: мол, если профессора кто-то сопровождает, пусть он и его пригласит в дом погреться.

— Не знаю, ну… представьте, так неожиданно… в это время… Я и так вам помешал… — возражал профессор.

— По крайней мере, хоть немного согреетесь, — прервал его Рафаэль.

— Знаю, что нужно было бы, как подобает, явиться днём…

Рафаэль подумал, что возле колокольни ожидает какая-то важная персона, которой профессор очень хочет услужить, поэтому и не решается возражать.

Он заметил, что старик очень легко одет и обут для такого холода и метели. К тому же он как-то странно прихрамывал и весь дрожал; было видно, что он едва держится на непослушных, скорее всего, промёрзших ногах.

— Ох, да ведь ещё не поздно, — попробовал улыбнуться Рафаэль.

— Так уж вышло, прошу меня извинить, так вышло, — всё ещё смущённо возражал профессор, старательно отряхивая снег с тонкого, элегантно сшитого пальто и таких же элегантных ботинок. — Я же знаю, что у меня нет должного оправдания и что нельзя нарушать покой других…