Он ждал её каждую ночь и, навострив уши, с нетерпением прислушивался, когда она наконец тихо придёт и тихо откроет дверь.

И каждое утро ненавидел себя за это.

И её он тоже ненавидел.

Она унижала его… больше всего своим молчанием, которое продолжалось между ними и которое он сам не хотел или не мог прервать.

В мыслях он находил убежище у Куколки.

Даже по ночам.

Конечно, ему не всегда удавалось, закрыв глаза, представить её. А когда удавалось, у неё часто было страдальческое лицо.

— Сегодня вечером собирается церковный комитет, — не сказал, а скорее пригрозил Михник за два дня до праздника святой Луции.

Эмима молчала, словно была союзницей в этом заговоре.

— На заседании, помимо всего прочего, обсудят вас и ваше поведение, — добавил он между прочим, — поэтому я надеюсь, что вы будете при сём присутствовать.

Рафаэль не ответил. Ему казалось обидным что-то спрашивать, а тем более доставлять старику несомненное удовольствие, проявив своё беспокойство. В конце концов, на случай любых обсуждений у него в рукаве был собственный козырь, о котором старик знал и по отношению к которому проявлял деланное безразличие.

Он спокойно встал из-за стола, пошёл на кухню и лёг на кровать.

Но спокоен он не был.

По правде говоря, это тревожило его.

Бледная дама на стене походила на судью. А пейзаж с сатирами и нимфами под вербами на морском берегу напоминал о том, что ему пришлось оправдываться перед парой трактирных завсегдатаев.

Он улыбнулся.

И повернулся на бок.

Однако после этого он уже не мог снова оставаться безучастным. Потому что Михник совершенно явно строил какой-то план, наверняка существовала какая-то интрига, у которой была определённая цель.

Вдобавок старик совершенно один, на свой страх и риск и к тому же тайно созвал совет прихожан.

Рафаэль с нетерпением ждал вечера.

Он даже пошёл в церковь. Просто так, чтобы сделать что-нибудь — например, убрать из алтаря метлу и ведро. Он ещё раз протёр дарохранительницу, а также изъеденную раму пошедшего пузырями изображения святого Урбана, то бишь Врбануса VIII, как было подписано в левом нижнем углу картины.

Раньше он никогда не замечал этой надписи…

И теперь, возможно, тоже не заметил бы, если бы его внимание не привлекла относительно недавняя трещина на краске именно в этом углу и прямо над надписью…

Михник и Эмима весь день упражнялись на органе… Гнусавые шепчущие флейты тонкими голосами пели какие-то повторяющиеся стаккато, в то время как басы глухо громыхали свой скорбный аккомпанемент, который никак не подходил к лёгкому кружению стаккато и означал какую-то тёмную и зловещую глубину под трепетно дрожащей поверхностью.

Они угрожали, эти басы…

И ему казалось, что эти двое играли озеро, и вербы вдалеке, и северный ветер, и всю глубину, скрытую в озере, в вербах и ветре, которая как предугадываемая чернота вырывается на свободу и выступает на передний план. Было в этих басах что-то дикое и угрюмое. Он мог только слушать ещё и ещё, и вместе с тем в глубине души желать, чтобы они говорили что-нибудь другое.

Он предпочёл уйти из церкви и вернулся к себе в кухню — и снова тщетно попытался успокоить свои перепуганные мысли, которые вызывали глухую тоску и почти непостижимый страх перед наступавшим вечером.

Ещё не успело стемнеть, как прихожане стали собираться.

Они приходили поодиночке.

Рафаэль слышал, как они толпились в коридоре, как Эмима льстиво и услужливо заискивала перед ними, помогая снимать пальто, и как сухо, официально и свысока приветствовал их Михник.

Значит, Эмима не пряталась… это утешало его и помогало собраться с силами в ожидании вечера. Ведь это можно было использовать как козырь в споре с возможными обвинениями Михника. В её голосе не было даже малейшей тени смущения — она чирикала, словно находилась среди старых знакомых, и наливала им, судя по звону стаканов, и даже шутила с ними.

И картины на стенах, при помощи которых он также готовился нанести удар по Михнику, по-видимому, не мешали гостям, поскольку в оживлённой болтовне не было ни тени гнева или осуждения по отношению к старику, который явно управлял ситуацией с лёгкостью и знанием дела.

Затем они начали.

Без него.

Он думал, что они позовут его… Конечно, он мог просто-напросто выйти к ним — всё это время, пока они собирались, да и сейчас он мог сделать это… если бы не глупое смущение и этот страх неизвестно перед чем, который вырос в нём за этот день ожидания.

Он почувствовал, как горят щёки… словно от чувства вины и стыда.

Рафаэль навострил уши, боясь, что неосторожным шумом привлечёт к себе их внимание, и попытался понять Михника, который очень подробно распространялся об ошибках, которые были сделаны или могут быть сделаны. Однако это совсем не обязательно должно привести к совершенству или несовершенству, а только к неправильным догадкам, которые отягощают дух. «А его надо освободить, — подчеркнул он. А тот, кто отягощает и ограничивает его, тот виноват… Не только перед самим собой, но и перед другими, потому что способствует колдовству и порабощению. Это серьёзный проступок, который определённо заслуживает сурового наказания». Потом Михник сказал — а точнее солгал — о прошениях, которые он с того дня, как оказался в этом приходе, постоянно посылал декану и в епископство, и теперь, ввиду всех отрицательных ответов, он предлагает, чтобы они сами объединились для духовного освобождения. Для начала он предложил хор и музыку… и сразу вслед за тем перешёл к злым духам, которые всячески лгут, надевают маски и действуют втайне, исподтишка.