Та резко открывает его, максимально широко, задыхаясь от шока, но даже не успевает передохнуть, потому что тут же Сиреникс входит в нее снизу, тоже хвостом, но как обычно. А через секунду Дафна чувствует адскую боль, потому что они рвут ее изнутри, продираясь сквозь все органы, потроша и протыкая, выворачивая наизнанку. Дафна пытается судорожно вздохнуть, но не может даже пошевелиться из-за невероятной боли.

Слишком, слишком больно. Из глаз брызжут слезы, а тело сотрясается в судорогах. А они продолжают рвать ее своими хвостами, идя навстречу друг другу, и наконец-то находят свою цель где-то в районе ее живота, соединяясь, сильно соединяясь изнутри, а Дафна пытается закричать, но не может, потому что рот занят, потому что снизу она вся влажная, а внутри ее сжигает невыносимая боль.

А еще по животу и груди расползается холод, ледяными ладонями скользя под кожей. Холод любезно обрабатывает ее тело, вымораживая внутренности, и Дафна не может сфокусировать взгляд, который становится каким-то... Бессмысленным. Возникает резкая сонливость, дыхание замедляется и становится пугающе поверхностным, кожа синеет и холодеет, постепенно снижается пульс.

Дафна леденеет изнутри, находясь на грани потери сознания. Но отключиться ей не дает боль и два змеиных хвоста, находящихся внутри ее разодранного, растерзанного тела. Два хвоста, которые, соединившись, рождают внутри невероятную, потрясающую, разрывающую живот конвергенцию льда и воды, отчего Дафна пытается согнуться, обхватить себя руками, но не может, потому что скована.

Ей сносит крышу, ее разум сейчас на самой грани, ее порой сотрясает в судорогах, а в следующий миг она бессмысленно смотрит перед собой, ничего не различая. Но если это то, что делает ее живой, то какая, в общем-то, разница. А еще почему-то хочется плакать. От безграничного счастья, от невыносимой боли – своей и чужой, физической и душевной. От самого прекрасного и разрывающего на части секса что-то теплое рождается внутри, что-то происходит, поднимается, раздуваясь, наполняя тело Дафны.

Ее пламя. Но уже не свечи. Трепещущее, легкое, но сильное и цепкое золотистое пламя столбом сполохами вырывается из нее, согревая тело, залечивая его, и Дафна резко фокусирует взгляд, распахивая глаза, тут же на секунду прикрывая их, потому что реальность играет слишком резкими красками. Ее пламя, мчащееся вверх, объединенное еще с тремя столбами, – элементами воздуха, земли и воды... Все это рождается внутри нее, соединяясь с конвергенцией сил Омеги и Сиреникса, и Дафна, сотрясаясь, изливается в самом сильном оргазме, который только у нее был за всю жизнь. По ее животу разливается приятное тепло, и она выдерживает, выдерживает последние секунды пленительной пытки, удивительного тройственного союза, произошедшего внутри нее, а затем змеи одновременно резко выдергивают свои хвосты из ее тела и не дают нимфе упасть вниз, опутывая своими кольцами, а Дафна, залитая золотым пламенем, наконец-то заходится в отчаянном крике, которым сопровождается восстановление ее тела, происходящее благодаря ее собственным силам и силам Древних.

Наконец они разжимают кольца, плавно опуская Дафну на пол, обнаженную, полную жизни, магии и потрясающей, внутренней силы. А еще... Еще какой-то странной, фантастической свободы. Той самой, что способна окрылить. Той самой, что позволяет расправить плечи.

Омега и Сиреникс тоже принимают человеческий облик. Не моргая, они смотрят друг на друга, а затем на Дафну, и на секунду нимфе кажется, будто они испытывают растерянность и смущение, не зная, что сказать. Но вдруг Омега, долго и пронзительно смотрящая змею в глаза, улыбается. Счастливо и ослепительно. Она подается навстречу Сирениксу и жадно целует его, замирая и нежно проводя бледными пальцами по его щеке. А он сжимает ее руку, и Дафна, какая-то разгоряченная и раскрасневшаяся, обессиленная и в то же время полная сил, смотрит на это взаимодействие, на эту внезапную ласку и понимает, что цель достигнута.

Они прощаются, теперь навсегда, но самое главное, что от Сиреникса Омеге передается ледяное сияние, исчезая внутри нее. На миг глаза змея вспыхивают кипенным, а затем становятся водянистыми, и цвет, приобретенный им от Омеги, исчезает навсегда. И уже больше никогда в его глазах не зажжется холодный, вымораживающий душу свет. Наконец белая змея отрывается от Сиреникса, как-то нехотя, всего на секунду задерживаясь пальцами у его щеки, а затем все же убирает руку и встает. Теперь от улыбки на лице не осталось и следа.

Дафна тоже встает и, чувствуя, как Сиреникс считывает ее душу, расслабляется. А Омега еще раз всматривается в лицо змея и, поворачиваясь, обращается к нимфе:

– В нем больше не осталось любви ко мне. И больше никогда она не возникнет в нем. Я сделала, что Он хотел от меня. Теперь он твой. Береги его и, слышишь, не смей, не смей думать, как...

– Не посмею, – глаза Дафны светятся спокойствием и внутренней силой. Она делает все в точности так, как учил ее Сиреникс, и говорит на языке, который доступен ему с того самого момента, как его создал Великий.

А внутри бьются вопросы. Неужели... Неужели та любовь, которую она наблюдала здесь, любовь, в которую ее допустили, позволив стать третьей участницей... Неужели та любовь пропала окончательно и безвозвратно? Дафна смотрит на Сиреникса и видит, что его взгляд полностью сосредоточен на ней, что его больше не разрывает на части, а Омега... Омега сдерживается. С трудом сдерживается от того, чтобы не сорваться, не закричать. Глазами она пожирает Сиреникса, который теперь по воле Создателя абсолютно равнодушен к ней.