Немой поэт

Всё, изложенное в этом произведении, не является исторически подлинным, и носит лишь литературный характер. Но это не значит, что пьеса не должна восприниматься всерьёз. Наоборот, вопросы, поднимаемые в ней, требуют глубокого и серьёзного осмысления…

Многие, наверняка, спросят, почему пьеса, рассказывающая о знаменитом белорусском поэте, написана на русском языке. Ответ на этот вопрос можно найти в тексте, а здесь хочется сказать только одно: собой необходимо быть везде и во всём, даже в языке. Напиши я её по-белорусски, и она потеряла бы свою, и до того хрупкую, связь с автором. Да и разве можно писать на языке, которым не владеешь в совершенстве? Это говорило бы о неуважительном отношении к читателю и литературе…

И ещё, Купалу так и не поняли…

Однажды я был знаменитым.

Но тело моё поджарили на костре неверия,

А душу разгрызли, будто бы грецкий орех,

Желая докопаться до тайны.

Безумная боль вскрыла орех,

И студенты сбежались глядеть на профессорские руки,

Сканирующие отпечатками летопись моей жизни.

Замуровав в пыль всё, что можно было,

Склеив свои губы моей наивностью,

Они сожгли всё остальное…

Всё остальное — не нужное им.

А мне?

О, крах! О, начало начал! А мне?

Изрезанная память — метка пустоты?..

И пока ещё эти бурые язычки пламени

Добрались лишь до моего самолюбия,

Я задаюсь вопросом: нужно ли быть знаменитым только для того,

Чтобы растерять себя?

Чтобы прочесть собственный некролог?

Я был знаменитым, читаемым…, популярным,

И никогда — понятым…

Надеюсь, меня поймут…

Т. Г

Действующие лица:

Янка Купала, великий поэт

Молодая женщина (она же нагая и седая женщина), муза Купалы

Грузин, чекист

Нищий

Полковник КГБ

Первый писатель

Второй писатель

Третий писателей

Задумчивый писатель

Знаменитый белорусский писатель

Оглядывающийся писатель

Жена второго писателя

Разные литераторы

Акт 1

Большая и мрачная комната, освещаемая бледным холодным светом. Серые обои, чёрный пол, кровать в центре, и полное отсутствие какой-либо другой мебели — всё это создаёт ощущение причастности к чему-то непонятному, ужасно далёкому, мистическому… На кровати, связанный прочными верёвками, лежит Купала. Волосы его седы, глаза покрыты мутноватой плёнкой смирения; он неподвижен. Из-за кулис тяжёлой нерешительной походкой выходит молодая женщина. Подойдя к кровати, она резким движением сбрасывает с себя халат, и, теперь, нагая, нагибается к полу, дабы поднять обрубок верёвки. С обрубком в руке отходит на один шаг назад, замахивается им на лежащего поэта. Конец верёвки ударяется о железную спинку кровати. Янка закрывает глаза.

Нагая женщина (яростно). Чего ты хочешь? (небольшая пауза) Чего добиваешься?

Купала молчит, словно его немота — это врождённое… Опять удар — и от свиста закладывает уши. На этот раз, удар приходится прямо по лицу, застывшему в выражении смирения. Поэт морщится от боли.

Нагая женщина (с ещё большей злобой в голосе). Это за девятьсот пятый, жалкий ты человек! (обрубок выпадает из руки. Женщина закрывает лицо руками)… За семнадцатый! За тридцать девятый! За девяносто первый! За безвременье, — за твоё безвременье! (пауза. Припадает к связанным Купаловским ногам. Плачет. Сквозь плач)… Да хотя бы, за твоё имя… (жалостливо смотрит на окровавленное лицо; вглядывается в глаза, пытаясь уловить ту титаническую мысль, что заставила народ содрогнуться).

Женщина поднимает с пола мятый халат. Вытирает краем халата окровавленную щёку писателя. Она делает это с такой нежностью, что свет будто бы перестает быть столь холодным.

Нагая женщина (нежно). Ну ничего…

Акт 2

Шумная улица с множеством прохожих, идущих куда-то по вымощенным плиткой дорогам, с цыганами и бомжами, просящими милостыню, с музыкантами, перебирающими плохо натянутые струны. У края пешеходной дороги лежит по-прежнему связанный Купала. Рядом стоят два усердно спорящих человека: толстая старуха, постоянно жестикулирующая, и грузин лет тридцати, одетый в кожанку. Видно, что спорящие говорят на повышенных тонах (уж очень широко открываются рты), но разговор их, к сожалению, не слышен, — мешает уличный шум (преимущественно никудышная, музыка, доносящаяся с дальних точек улицы). Из-за кулис выбегают цыганята, суетливые, весёлые и злые. Они не намерены останавливаться — путь должен продолжаться. Но куда? Обратно за кулисы? Подпрыгивая, цыганята бегут к другой стороне сцены. Но вдруг, ошарашенные, прекращают бег, — перед их глазами предстаёт необычайная картина — связанный, валяющийся ненужной вещью, человек. Но разве можно упустить такую возможность?.. Не долго думая, они осторожно подкрадываются к беспомощному Янке, и пускают в дело излюбленное оружие — ноги. Пинают его и пинают, пинают и пинают… Купала молчит. По его лицу видно, как ему больно, в первую очередь, душе, но он, смиренный, терпит всё… На протяжении свершения всего этого варварства старуха с грузином, будто бы по обыкновению, спорят, не замечая происходящего, а когда замечают, в ярости бросаются к поэту, широко раскрывая рты и распугивая мальчишек. И мальчишки разлетаются в разные стороны как мухи, потревоженные появлением человека. Купала стискивает зубы. Наши старые знакомые вплотную подходят к связанному Купале. Чекист-грузин достаёт из кармана брюк новенькие денежные купюры, отдаёт их старухе. Старуха внимательно пересчитывает деньги, и, убедившись в честности сделки, показывает рукой на связанного (словно: «Ну вот, получите товар!»). Грузин брезгливо берётся за воротник рубашки Купалы, обляпанный кровью. Тащит его за кулисы (всё так же за воротник).

Акт 3

Грязная тёмная улица, вонь на которой стоит несусветная. Улица заполнена нищими, исхудавшими от голода, ворами, мародерами… Здесь не играют бездарные музыканты свои творения, — здесь другая музыка — музыка криков и плача. Улица голода…

Из-за кулис медленно появляется грузин. За собой, как будто муху, запутавшуюся в паутине, он тащит связанного Купалу. За грузином вяло плетутся усталые люди-скелеты (нищие, просто голодные). Они кряхтят, громко вздыхают, жалуются на жизнь или просто молчат. Многие из них грызут ногти, жадно смотря на Купалу, пойманного в паучьи сети. Один нищий нагло преграждает грузину путь.