– Выдумка Кюхли. Ты же знаешь, что Кюхля ко всем ревнует императора. Будь его воля, носил бы императора в кармане.

Последние слова Дантес произнес полушепотом и полушепотом же посмеялся потом.

– А у вас в арсенале есть велосипеды? – спросила Люся.

– Есть, а тебе зачем?

– Покататься, – сказала Люся. – Мне надоело здесь сидеть.

– Императрица – самокатчица! – Дантес долго смеялся.

Потом он ушел, а Люся спросила доктора:

– А где он хранит велосипеды?

– Люся, это очень опасно!

– А как еще мне добраться до Сони Рабиновой?

– Не нужна тебе эта Соня. Ничего ты от нее не узнаешь.

– Леонид Моисеевич, у меня нет выбора, – сказала Люся.

– Никогда не скажешь, что тебе только восемнадцать лет, – улыбнулся доктор. – Можно подумать, что ты у нас лет сто прожила и набралась всяких слов.

– Так куда мне идти?

– Это где-то под вокзалом, – сказал доктор. – Я же там не был.

– А кто мне покажет?

– Не знаю.

– Тогда мы пойдем вместе.

– Этого еще не хватало!

– Да поймите же, Леонид Моисеевич! Вместе с вами я могу гулять свободно, никто внимания не обратит. Так вы пойдете гулять с императрицей?

– Пойду, мой ангел, – сказал доктор.

Он снял со спинки стула черный мятый пиджак.

– Мне не нравятся женщины в брюках, – сказал он. – В мои времена женщины не носили брюк.

– В какие времена?

– Когда-нибудь расскажу. Это было совсем недавно, чуть больше ста лет назад.

Через гулкий сводчатый зал вокзала, который, опустев, обрел истинные размеры, они прошли на платформы. В конце за полукругом широкой арки бежали серые облака.

– Пошли по правой платформе, – предложил доктор.

Коллекционеры, которые все еще возились с марками, на них не обращали внимания.

– Какая жалость, что я не собираю марок, – сказал Леонид Моисеевич, – вы знаете, что они не уходят отсюда сутками, а иногда неделями – какое счастье! Никто тебя не торопит, никто не ждет, только ты, твои альбомы и твои конкуренты.

– Странно, что тут нет художников или писателей.

– Может, и есть, – сказал доктор, – только я их не встретил. Нас ведь мало, нас в миллион раз меньше, чем дома. Статистика за то, что к нам ни один творческий человек не попадет. А вот поэт был, но недолго. Он пытался покончить с собой там, выжил, кинулся к нам, и у нас тоже пробыл недолго. Только я не помню его фамилии.

Люся молчала.

Они дошли до края платформы, вышли на открытую площадку и повернули направо. И тут Люся получила ответ на один из вопросов.

На асфальте были вычерчены «классики». Сложные, с номерами. Несколько женщин разного возраста, или, вернее, разной степени изношенности, стояли вокруг «классиков», наблюдая за тем, как одна из них прыгала из клетки в клетку.

Никто не обратил внимания на Люсю и доктора. Этот мир уже потерял к Люсе интерес.

Доктор еще раз повернул направо – они оказались перед входом в метро.

Здесь им повезло.

Пока доктор стоял в растерянности, вспоминая, куда идти дальше, из метро вышел самокатчик. Он нес под мышкой пять или шесть сабель в ножнах, как несут к костру нарубленные сучья.

– Куда несешь? – спросил его доктор голосом отдыхающего начальника.

– Тревога у нас, – ответил самокатчик. – Опасаемся набегов из-за речки.

– Это правильно, – сказал доктор. – Ты один?

– Сержант уже пошел, – сказал самокатчик.

Они подождали, пока самокатчик скроется. Но сразу нырнуть в метро не удалось. Показалась плачущая женщина. Недавно Люся видела ее игравшей в «классики».

– Они все жулье, я больше не буду с ними играть, – сказала женщина.

Доктор с Люсей вошли в метро.

– Я побуду здесь, – сказал доктор, – чтобы тебя не застали.

Он все-таки побаивался гнева властей.

– А куда мне идти? – спросила Люся.

– Я знаю столько же, сколько и ты.

Впереди была темнота. Люся совсем забыла, что метро не освещается.

– Присмотрись, – сказал доктор, – мне кажется, что впереди что-то светится.

Люся постояла минуты две с зажмуренными глазами, когда открыла их, убедилась в том, что впереди в самом деле есть свет.

– Я пошла, – сказала Люся.