«Значит, люди уже погибают», — подумал Джош.

Примерно за четверть мили от городской стены монголы неожиданно пошли в атаку. Воины ревели, их барабаны стучали, как пульс, и даже топот копыт их лошадей напоминал бурю. Звуковая волна была устрашающей.

Джош никогда не считал себя трусом, но не мог ничего с собой поделать и трясся от страха. Но в то же время он был поражен, с каким спокойствием видавшие виды воины Александра ожидали противника, оставаясь на месте. Вновь взвыли трубы и прозвучала команда: «Синасписм» [34] . Македонцы вышли из построения черепахой и перестроились плотными широкими шеренгами, хотя некоторые подняли свои щиты, чтобы защитить себя от стрел. Теперь в глубину строй был в четыре человека, тогда как остальных держали в резерве. Это были пехотинцы, которые должны были сдерживать атаку монгольской конницы тонкой линией из плоти и крови, отделявшей кочевников от Вавилона. Но они сомкнули свои круглые щиты и вогнали тупые концы своих длинных копий в землю, ощетинившись перед приближающимися монголами железными наконечниками, длиной примерно в тридцать сантиметров.

В последний момент перед столкновением Джош разглядел монголов очень четко, видел даже глаза их покрытых броней лошадей. Животные показались ему бешеными. Он спрашивал себя, чем погоняли или чем поили кочевники своих скакунов, чтобы те без колебаний неслись на тяжеловооруженную пехоту.

Монголы обрушились на македонцев. Это было ужасное столкновение.

Закованные в броню кони смяли первые ряды пехоты, и весь строй стянулся к центру. Но задние ряды македонцев стали колоть животных копьями, стараясь убить или повредить им сухожилия. Монголы и их лошади падали, а сзади в них врезались ряды следовавших за ними товарищей.

По всей своей длине шеренги македонцев превратились в неподвижный фронт сражений. Джош ощущал в воздухе вонь от пыли и металла, а также запах крови, похожий на медь. До него доносились крики ярости и боли и лязг металла о металл. Не было ни выстрелов, ни жужжания выпущенных из пушек ядер — ничего из зловещего шума войн поздних столетий. Но все равно человеческие жизни обрывались с такой же бездушной методичностью.

Вдруг Джош заметил, что перед ним парит серебряная сфера, которая в тот момент находилась на уровне его глаз, хотя и высоко над землей. Это был Глаз. «Вероятно, — подумал он про себя мрачно, — понаблюдать за битвой собрались не только люди».

Первая атака длилась считанные минуты. Затем, услышав сигнал трубы, монголы вдруг стали отступать. Те, которым удалось удержаться в седле, неслись от кровавой свалки галопом, оставляя позади себя тела своих изуродованных и скорчившихся в предсмертных муках соратников, отрубленные конечности и покалеченных лошадей.

Отступающие остановились широкой шеренгой в нескольких сотнях метров от позиции македонцев. На своем, непонятном для противника языке они стали выкрикивать в сторону защитников оскорбления, пустили в них несколько стрел и даже плевались в македонцев. Один из монголов утащил в плен одного несчастного педзетайра и теперь с подчеркнутой тщательностью начал вырезать дыру в груди своего живого пленника. Македонцы ответили им руганью на своем языке, но когда воины бросились за противником, то были остановлены суровыми голосами своих офицеров, приказывающих оставаться на месте.

Монголы продолжали отступать, не переставая издеваться над воинами Александра, но те не стали их преследовать. Убедившись, что в сражении наступило затишье, раненых стали доставлять на носилках в город через ворота Иштар.

Первый воин, которого принесли в операционную Байсезы, был ранен в ногу. Редди помог ей уложить его на стол.

Стрелу, которая пробила насквозь икроножную мышцу, сломали и вытащили за наконечник. Кости были целы, но из глубокой раны торчали клочки оборванной мышечной ткани. Байсеза запихнула их обратно в отверстие, закрыла рану тряпкой, которую предварительно обмакнула в вино, и с помощью Редди крепко перевязала. Воин дергался. Она не могла ему вколоть обезболивающего, но если бы он пришел в себя, то страх и адреналин на какое-то время заглушили бы боль.

Пот градом катился с широкого бледного лба Киплинга, и тот вытирал его головой о плечо своего жакета, так как руки у него были заняты.

— Редди, ты хорошо справляешься.

— Правда? А он ведь будет жить, будет? Чтобы с мечом в одной руке и щитом в другой умереть в какой-то другой битве.

— Все, что мы можем сделать, так это латать их.

— Да…

Но времени катастрофически не хватало. Вслед за первым раненым сквозь ворота Иштар вдруг хлынул поток носилок с искалеченными людьми. Филипп, врач Александра, бросился им навстречу и, как его научила Байсеза, стал приводить их к очередности, отделяя тех, кому еще можно было помочь, от тех, кому помочь уже нельзя, и направляя людей туда, где им могли оказать соответствующую медицинскую помощь.

Байсеза велела македонским носильщикам перенести первого пациента в палатку для раненых и принялась за следующего в очереди. Оказалось, что это был воин, который столкнулся с монголами лицом к лицу. Он получил удар мечом высоко по внутренней части бедра, и кровь била ключом из разорванной артерии. Байсеза пыталась прижать края раны, но уже было слишком поздно и кровавый источник затихал сам по себе.

— Этого человека не должны были сюда приносить, — сказал Редди.

С испачканными кровью руками и тяжело дыша, она сделала шаг назад и сказала:

— Мы ничем не можем ему помочь. Вынесите его. Следующий!

Поток искалеченных и изуродованных тел не спадал весь день, и все они работали до тех пор, пока не почувствовали, что больше работать не могут, но все равно не останавливались.

Абдикадир был с воинами вне стен Вавилона. Он находился недалеко от места первой атаки и мог видеть, как ряды македонцев едва не смели. Но его и британцев — как и Кейси, который стоял где-то дальше в строю и тоже прятал свой автомат под македонским плащом, — держали в резерве. Александр пообещал им, что в подходящий момент и они вступят в бой, нужно было только дождаться, только дождаться.