Отец. А как тогда случилось, что вы согласились на эту роль? Ведь вы ее играете уже пять лет?

Бася. Пять лет и три месяца. Государственная шлюха!

Отец. Вы – государственная награда, государственная ценность. Никто вас не смеет так назвать!

Бася. Не смеет? Не будьте наивным, папуля, давай сейчас позвоним снова твоим – они, может, и посильнее слово найдут.

Отец. И все же, как ни говорите, но вы – один из важнейших наших государственных институтов!

Бася. А само твое государство? Оно же – липа!

Отец. Так в вашем возрасте нельзя говорить. Это цинизм.

Бася. Если бы ты знал, сколько здесь высокопоставленных мужиков на твоем месте сидело, ты бы про цинизм не говорил. Я в три раза тебя старше.

Отец. И все же вы не правы. Наше государство стабильно.

Бася. Оно дышит на ладан. А я не хочу с ним тонуть. Поэтому и принимаю гостей с пистолетом в косметичке.

Отец. Вы опасаетесь насилия?

Бася. Мало сказать – опасаюсь. Оно уже было и будет. Один генерал мне так и сказал – сюда все рвутся, чтобы сорвать цветочек. Сорвут, а потом давай топтать ногами. Поэтому я и не даю меня сорвать.

Отец. Я чего-то не понимаю… Как так не даете сорвать?

Бася. А чего тут понимать? Не сплю я с вами, с кобелями. Вот и все. Одного запугаю, другого заговорю, третьего напою, а четвертый и сам не по этой части. Ты учти, голубчик, – красота это моя слабость, но еще и сила.

Отец. Нет, уму непостижимо. А как же потом?

Бася. А потом все молчат. Как воды в рот набрали. Ну скажи, кому хочется, чтобы над ним потом вся страна хохотала. И ты будешь молчать, папуля.

Отец. Но ведь в газетах… я сам читал. Там интервью – впечатления о получении награды. И все отвечают… вспоминают о счастливых минутах, о совершенстве вашего, простите, тела.

Бася. На то и газеты, чтобы писать. Вот ты утром получишь от Густава свое заветное колечко – доказательство того, что ты со мной спал, и будешь таскать, не снимая, всю жизнь – в могилу с собой потащишь. Это главнее ордена. А я иногда думаю, почему их жены эти пальцы не отрубили? А жены молчат или еще хуже, как твоя, я видела, как она по телевизору распиналась, слушать противно! Отдает тебя другой бабе и говорит о счастье и радости, ну?

Отец. Это, конечно, неприятно. Но поймите, Маша это сделала ради любви ко мне, она хотела, чтобы мне было лучше.

Бася. А она тебя вообще-то по бабам легко отпускает?

Отец. Вы с ума сошли! Я никогда!

Бася. А сейчас?

Отец. Вы же знаете – это другое, это не имеет отношения к греху, к измене!

Бася. Как вы умеете ловко устраиваться! А мне твою жену жалко было. Я почему к вам не выходила – я телевизор смотрела. Последние новости. Смотрела на ваше семейство и думала, вот сейчас выйду, а ты уже здесь пресмыкаешься. Мне твою жену и твоих детей было жалко.

Бася поднимается, доливает из бутылки в бокал, выпивает, отходит к окну, чуть отодвигает штору.

Отец. Простите меня, Бася, я только сейчас осознал, что был не прав.

Бася. Папуля, не старайся показаться лучше, чем ты есть на самом деле. Я тебе все равно не дам. Лучше насосемся с тобой вдрабадан! У меня настроение такое. Я, знаешь, с выпускного вечера в школе так не насасывалась. Давай – никого дома нет… Только ты моей слабостью не пользуйся. Я, может, даже буду тебе навязываться по пьянке, а ты меня не бери. Хорошо?

Отец. Я обещаю вам, Бася, что не трону вас пальцем.

Бася снова наливает себе, садится на диван.

Бася. Но вот что грустно, папуля…

Отец. Что?

Бася. Чует мое сердце – недолго я продержусь.

Отец. Что вы хотите сказать?

Бася. Сама не знаю – только чую. Или Ахметка переворот устроит и меня изнасилует – он только об этом и мечтает. Или государственный визит меня укокошит.

Отец. Что значит – государственный визит?

Бася. А это значит, что на этой неделе должен американский министр приехать. Читал?

Отец. Не припоминаю.

Бася. Пец говорил, что если не получим от них займа – нашему президенту каюк. И президентский совет уже принял тайное решение – наградить министра нашей государственной наградой. Мной наградить, понимаешь?

Отец. Уверяю вас, он не посмеет. Там у них очень сильное общественное мнение, влиятельные газеты…