И тут на пороге комнаты появился Гробовщик. Широкие чёрные брюки, идеально выглаженная мною вчера рубашка с широченными рукавами, остроносые ботинки, которые жнец даже дома на тапочки менять отказывался, рассыпавшиеся по спине серебристым водопадом длинные волосы и цепочка с черепами — одну такую он недавно подарил мне, но у него, кажется, их было несколько… Мама замерла, отчим удивлённо уставился на пришельца, а я нервно сглотнула. Что-то будет…

— У нас гости! — всплеснул руками Гробовщик и, подойдя ко мне, прислонил к губам длинный ноготь, всем своим видом показывая, что оценивающе разглядывает моих родителей. Вот только глаз из-за чёлки видно не было, и я подумала, что это его очень натуральное веселье и любопытство на самом деле наиграны — ведь от него исходила просто убийственная аура.

— А Вы кто? — нахмурился отчим.

— Ах да, как же я забыл представиться? Но, раз уж вы в моём доме, вы первые. Прошу, не стесняйтесь, — решил поплясать лезгинку на нервах моих родственничков Легендарный.

— В каком это смысле? — опешила мать.

— В прямом, — коротко, чётко, лаконично. — Так вы представитесь?

— Мы — родители Дины, а Вы кто?! — поправив на носу очки, гневно спросила мама.

— Ох, полагаю, у вас небольшая амнезия, — притворно ласково протянул Величайший, манерно всплеснув руками. — Среди вас только один человек может носить это звание. Второй к моей жене отношения не имеет.

Я вздрогнула, и по спине промаршировал табун мурашек, но не от испуга, а от радости. Не ожидала, что он такое скажет… Он что, не шутил, когда «объявлял нас мужем и женой»?.. А вот родители впали в транс. Я счастливо улыбалась, с восторгом глядя на жнеца, а тот ухмылялся от уха до уха, постукивая по губе чёрным ногтем. Первой от шока отошла мама и, не сдерживая голос, закричала:

— Дина! А ну, живо объяснись!

— Представь нас, — повелел Величайший тихим, спокойным тоном.

— Моя мать, Светлана Владимировна, — тут же отозвалась я, не глядя на родителей. — Отчим, Дмитрий Петрович. А это Гробовщик.

Все это было сказано на одном дыхании, и мне и в голову не пришло назвать жнеца по имени, а он почему-то обернулся ко мне, и ухмылка на секунду превратилась в улыбку. А вот мать впала в транс. Она полным ужаса, отвращения и возмущения взглядом сверлила Легендарного, а тот явно ловил кайф от её состояния.

На этот раз отчим оклемался первым и провопил:

— Это ещё что за кличка?! Имя у него есть? И какого чёрта здесь вообще происходит?!

Лицо отчима побагровело, он сжимал и разжимал кулаки, а Легендарный ухмылялся, явно строя коварные планы. Мне же было удивительно легко и спокойно — как никогда раньше в такие дни. Ведь с родителями я всегда чувствовала себя лишней, неправильной, испорченной… какой-то не такой, как надо. И это убивало. А вот сейчас мне было весело, потому что жнец искусно плясал на нервах моих родителей, а ещё очень спокойно, потому что рядом с ним я всегда обретала уверенность. Не в себе — в будущем…

— Что же вы так нервничаете? Хотите заработать инфаркт? Или инсульт? — продолжил издеваться над смертными вечный прозектор. — Ах, суицидники — те, кого можно уважать, ведь они приносят дань Ее Величеству Смерти. Только вряд ли вы станете прекрасны, даже умерев.

Он выудил из кармана брюк печенье в форме косточки и смачно им хрустнул. Родители переглянулись, мать закрыла глаза и глубоко вздохнула, а отец махнул рукой и отправился в мою комнату — видимо, решил подумать в одиночестве, а может быть, покопаться в ящиках, чтобы найти свидетельство о браке или ещё какие-нибудь документы, подтверждающие личность самой Смерти.

— А теперь, Дина, — тихо сказа мать, явно взявшая себя в руки и осознавшая, что с Легендарным их обычный стиль общения не прокатит, — ты мне расскажешь, что здесь происходит, и кто этот человек.

Я покосилась на Легендарного, но он так увлечённо изучал свою печенюшку, что мне аж смешно стало. Хочет проверить, избавилась я от их влияния или нет? Ну ладно… Покажу. Сам ведь сказал, что я теперь принадлежу ему без остатка, к чему теперь устраивать проверки? Больше в моей жизни не будет ни одного авторитета, кроме Легендарного.

— А с чего вы взяли, что «Гробовщик» — это кличка? — сделав озадаченную моську, спросила я. — Да и что вам не нравится? У него есть работа, он меня ценит, и мы любим одно и то же.

— А поподробнее нельзя? — процедила мать, уперев руки в боки. — Кем работает? Что любите? Где вообще ты его откопала?!

— Откапывать — его привилегия, — спокойно пожала плечами я, а жнец хрустнул печеньем. — Я же сказала, он гробовщик. Гробики делает, потом с поселенцами закапывает. Ну, или откапывает, если эксгумацию назначат…

Мать аж позеленела — такой у неё был глобальный шок. Схватившись за сердце, она пробормотала:

— Только этого нам не хватало! Какой позор!

— Ну что Вы, — влез в разговор жнец, мило так ухмыльнувшись, — позор — это действие, противоречащее всеобщей мировой морали, за которое вас осудит общество. Если выйти замуж — позор, то Вы и сами опозорены. Впрочем, куда уж больше? — и тут он заговорил так, словно беседовал сам с собой, глядя в потолок. — Пытаться свести собственного ребёнка с ума, изолировать его, держать в психиатрической лечебнице, не подавать в суд на тех, кто издевался над этим самым ребёнком, отказать ему в защите после того, как он спас свою жизнь и жизнь другого смертного, и в результате прогнать его из дома, а затем пытаться довести до нервного срыва, чтобы окончательно загнать в лечебницу и завладеть квартирой вместе со всеми сбережениями. Интересно, если общество узнает, оно сочтет это позором?