Конец POV.

Мир Мейфу — это мир вечноцветущей сакуры. Мир полный проблем и забот, точное отражение мира живых, за одним исключением — смертных в нем нет, а шинигами куда меньше, нежели людей. Одиноко стоящий Дом Тысячи Свечей — это вечное пристанище покоя и тишины, поскольку живых или же относительно живых существ в нем обитает всего двое. Гробовая тишина сковывает вечно мрачные стены, озаренные синим пламенем символов жизни смертных, и лишь иногда ее разрывает странный, надрывный, громкий смех. Однако как только звуки мужского голоса замирают, Дом Тысячи Свечей вновь впадает в анабиоз, и тишина, окутывающая его, становится еще более вязкой, давящей, пугающей… Ведь в гробу всегда тихо, не правда ли?..

Граф, прозрачное существо, заметное лишь благодаря белым перчаткам и серебристой половинчатой маске, сидел в кресле за столом своего кабинета и читал книгу, написанную благодаря колдовству, похожему на магию, заставившую начать проявляться строки в Книге Судеб. Графу оставалось лишь придумать главную сюжетную линию, чуть поколдовать, и книга сама начинала себя писать. Именно веселые повороты сюжета порой заставляли Его Сиятельство смеяться, но сейчас ему было не до смеха — книга вновь описала драматичный момент. Размышления шинигами прервал стук в дверь, и на холодное «войдите» дверь ответила тихим скрипом. На пороге возникла высокая фигура, закутанная в черный, широкий, до самого пола плащ с капюшоном, напоминавший средневековый. Капюшон полностью скрывал лицо прибывшего, однако Граф его сразу же узнал и, изменив тон на ехидный и веселый, затараторил, всплеснув руками:

— Кого я вижу! И что же тебя сюда привело, дорогой мой? Неужто наше маленькое дельце? Так Ватсон тебе должен был всё передать, и решение свое я не изменю. Ай-яй-яй, тащился сюда, в мою скромную обитель, за тридевять земель, в тридесятое царство, чтобы услышать всё тот же ответ! Но что же ты? Либо присаживайся и поболтай со мной, либо — до свидания, потому как я не изменю своего решения, ты же знаешь: я дико упрям! И угрозы на меня не действуют, равно как и посулы, а совесть — настолько отдаленное от меня понятие, что с моего берега ее и не разглядеть.

— Я пришел не переубеждать тебя, — едва слышно произнес гость приятным тенором, пройдя к столу и опускаясь в кресло напротив Графа. Черная ткань плаща, с шорохом скользнув, явила миру вечно падающих розовых лепестков затянутые в кожаные перчатки аристократические мужские руки. Хоть существо и говорило едва слышно, в голосе его звенел металл, а аура вокруг него была настолько ужасающей, что любое существо в здравом уме подчинилось бы любому его приказу, но… Либо Граф не был в «здравом уме», либо, что вероятнее, он попросту был бесстрашен, и потому он, рассмеявшись, задал вопрос:

— Так чего же ты хочешь, дорогой мой? Неужто решил свернуть лавочку и прекратить ставить на бедных девочках эксперимент? А я только вошел во вкус! В сердце одной из них начало зарождаться это глупое чувство под названием «любовь», как сказала Книга Судеб! Неужели мы всё прервем еще до кульминации и превращения сказки в кошмар, а?

— Нет, — прошелестел едва слышно посетитель, глядя на Графа из-под низко опущенного капюшона. — Однако я желаю обговорить новые условия.

— Ути, Боже мой, какая забота о ближнем! — усмехнулся Граф и опустил подбородок на сложенные друг на друга ладони. — Тебе это несвойственно, дорогуша. Ты стираешь глупых смертных с лица земли, не думая о последствиях и боли их родных, а тут проявляешь сострадание к трем глупеньким девчушкам? С чего бы? Мы с тобой знакомы много веков. Что-то здесь не чисто.

— Это не касается тебя, Граф, — прошептал мужчина в плаще. — Итак, приступим. Обсудим твою плату.

— Ой-ёй-ёй, как ты серьезен — у меня аж мурашки по коже бегут, — рассмеялся призрачный шинигами, всплеснув руками, и, откинувшись на спинку черного кожаного кресла, протянул: — Моя плата всё та же. Боль этих глупых девочек. Я обговаривал с тобой ее в самом начале и выдвинул условие — его я изменять не собираюсь. Иначе игра станет скучной и неинтересной. Я смягчил ее, как и было оговорено, до того самого уровня, но не ниже. Ты же знаешь, дорогуша, я существую в этом прогнившем мире так давно, что развлекаю себя чем только могу! Какой смысл мне сейчас еще смягчать цену этого крошечного эксперимента?

— Я не прошу ее смягчить, — прошелестел посетитель и облокотился руками, надежно скрытыми плащом, о стол. — Однако равная плата, направленная на другой объект, может тебя заинтересовать. Это будет… весело для тебя. Впрочем, я давно уже не знаю, что такое «смех».

— Хм… Ты меня заинтриговал, — протянул Граф и позвонил в стоящий на столе черного дерева небольшой серебряный колокольчик.

Мелодичный звон разнесся под сводами всего Дома Тысячи Свечей, и белый мрамор, отразив его, десятикратно усилил магически приумноженный звук. В тот же миг в дверь постучали и, послушавшись холодного «войдите», небрежно брошенного Графом, в комнату зашел уродливый карлик с обезображенным процессом гниения лицом. Увидев посетителя, он несколько растерялся и, отвесив хозяину поклон, пробормотал:

— Прошу простить, Ваше Сиятельство. Не доглядел… Гость прошел мимо меня, а я и не заметил…

— Не страшно, Ватсон, — протянул Граф. — Однако в следующий раз будь внимательней. Приготовь мне и моему гостю чай.

— Сию секунду, — проскрипел слуга, вновь поклонившись, и покинул комнату.

— Он не проболтается о моем визите? — едва слышно спросил визитер, неотрывно глядя на Графа.

— Ну что ты! На Ватсона можно положиться: он не привык болтать! К тому же, он не узнал тебя. Но если ты так волнуешься, карты в руки — попытайся убедить его, что надо молчать. Вот только вряд ли даже тебе удастся придумать что-то, что запугает моего слугу… Приступим же к переговорам! И помни: я не интересуюсь ничем, что не заставит меня рассмеяться и сказать: «Это была отличная постановка! Кровавая, жестокая, полная мучений и боли, а также своего особого очарования и шарма, а ее финал заставил меня аплодировать!» Я ведь люблю трагедии даже больше, чем ты, ты ведь знаешь…