— Это… — Анко запнулась, пытаясь подобрать нужное слово. Сасори ведь прав, по сути: ужасно потерять рамки, в которых прожил всю жизнь. Так страшно, и холодно, и непонятно… — Граница дозволенной долбанутости, а? Знаешь, что Дей мне сегодня сказал, когда я спросила, где эта самая граница проходит? Он ответил, что там, где есть человек, готовый принять твои закидоны, — она чуть отстранилась, поймала его взгляд. — Может, на меня Амортенция так действует, но я готова твои заскоки принять, — доказывая это, она прижалась к нему обнажённой грудью, чувствуя, как чуть крепче сжались пальцы на боках. — Более того, — выдохнула Анко ему в губы, — они мне нравятся, ведь вполне стоят моих собственных.

— Твою страсть к боли мне не переплюнуть, — усмехнулся Сасори, поддаваясь на провокацию, целуя — глубоко и долго, с расстановкой, душа любое сопротивление.

— Удивительно, — выдохнула Анко, когда получила возможность, — как забавно сочетаются старое-родное и эффект зелья.

— В самом деле, интересный опыт, — согласился Сасори, вновь гладя её бока, перекладывая руку на спину, пробегаясь по шрамам. — Что, как ты чувствуешь, изменилось?

— Помимо барьера? Ощущение желания, — Анко обвила его шею, зарылась пальцами в волосы, мягкие и гладкие — редко встретишь такие у выходцев из Суны. — То есть, я хочу тебя так же, как и прежде, чтобы больно и с кровью… но в то же время как-то иначе.

— Как именно? — педантично уточнил Сасори. Разумеется, данные для последующего анализа нужны полные.

— Безоговорочно и безотчётно, — проговорила Анко, не уверенная, что может верно трактовать свои эмоции сейчас. — Без скидки на то, что ты — нукенин, а я — джонин из Конохи. Без подспудного проигрывания в голове сценария с пленом. Чтобы боль была… ну… — она замялась, не в силах подобрать слова.

— Не ради пытки, а ради принесения удовольствия? — вдумчиво подсказал он.

— Ага, — кивнула Анко, игриво целуя его в нос. — И всё-таки гений — ты и есть гений, даже в такой вот херне.

— Это не «херня», а опыт, — возразил Сасори, хмурясь и сжимая её сильнее, демонстрируя недовольство. — Нигде в литературе я не видел описания поведения человека под Амортенцией, когда испытуемый знал бы о том, что отравлен. Поэтому я хочу проанализировать.

— Ну, тогда делись сам, — требовательно заявила Анко. — Как?

— «Как» что?

— Хочешь.

— Ты права в том, что во многом как обычно, — после паузы согласился Сасори. — Удовлетворить собственные потребности притом, чтобы тебе тоже было хорошо…

— Ты правда обычно так и думал? — умилилась Анко.

— Разве по моим действиям в прошлые разы можно в этом усомниться? — неожиданно ощетинился кукловод. — Я считаю, если и ложиться с кем-то в постель, то оба должны остаться максимально довольны.

— Прости, просто странно слышать это от тебя, — быстро извинилась Анко, ловя себя на том, что стало и вправду стыдно: Сасори действительно ни разу не оставлял ей причин после жаловаться. — Ты же типа весь из себя такой правильный нукенин, думающий только о себе.

— Стереотипы, — фыркнул Сасори.

— Опыт прошлых встреч с вашим братом, — едко парировала Анко и, пока он не уколол в ответ, спросила: — А что отличается в чувствах?

Сасори улыбнулся нечитаемой улыбкой и, подняв её на руки, уложил на ковёр. Сбросил одежду, не забыв достать из неё сенбоны — Анко встряхнуло в радостном предвкушении при виде их, — и устроился сверху, касаясь её тела, целуя, раня, кусая, вновь целуя и быстро залечивая — только чтобы вновь вонзить иглу, ловя долгий стон-вскрик. Он точно знал, уже успел изучить все особо чувствительные точки на её теле, и Анко всё-таки, не удержавшись, рассмеялась, восторгаясь тем, как превосходно сочетается тяга Сасори к её коже и его мастерское использование игл для причинения острого, самого сладкого вреда как раз там, где Анко особенно ярко его чувствовала.

Много позже, лишь наигравшись вволю с охотно подставленным телом, Сасори отложил окровавленные иглы и вошёл в неё, и оба сорвались в резкие, торопливые движения, быстро достигнув разрядки.

Уже после, когда разлетевшийся на куски мир собрался в более-менее чёткую картину, Анко не без труда села, опёрлась спиной на кресло, дыша глубоко, пока ещё часто. Сасори наблюдал за ней из-под ресниц, а затем подобрался ближе и устроил голову у куноичи на коленях, расслабленно прикрыл глаза. Улыбнувшись, Анко осторожно, чтобы не потревожить, положила руку ему на голову, стала легко поглаживать, перебирать гладкие пряди.

Умиротворение и чувство безопасности с непривычки оглушали. Анко до сих пор сложно поверить, что так — тоже бывает, более того, можно, и не кому-то абстрактному, а ей самой; ей и вот этому маньяку-нукенину с пунктиками на искусстве, марионетках и коже, который сейчас так спокойно лежит у неё на коленях, то ли думая, то ли дремля. И из этого положения его хочется не отпускать — вот просто вцепиться руками-ногами, зубами, если потребуется, и ни за что больше не расставаться.

— Амортенция порождает желание, готовность на всё, — произнёс Сасори тихо, глубокомысленно. Значит, всё же не спит; но и от ласки не уворачивается — приятно. — Извращённую любовь. При этом мы оба отметили, что наши чувства изменились всего лишь немного…