– Новенький, – прокашлявшись, полуутвердительно отметил давно не стриженный человек в мятом пиджаке. Волосы у него свисали сосульками на засаленный воротник, а голос был сиплый, застуженный. – Иди сюда. Вон, – он ткнул грязным пальцем в сидевшего на нарах старика, – наш староста. Курить есть?

Слобода отрицательно мотнул головой и подошел к старику. Тот указал на пол, где лежал свернутый, похожий на старый мешок, матрас.

– Располагайся пока здесь. Сегодня привезли? Да... Миска и ложка есть? Нету? Плохо... Дайте новенькому миску Гонты, ему она все равно больше не понадобится.

Подошел маленький, весь какой-то сморщенный человечек, одетый в дорогой, хорошо пошитый, но давно потерявший свой вид костюм и грязную белую рубаху. Он жалко улыбнулся и сунул в руки Семена алюминиевую миску. Поблагодарив, пограничник опустился на матpac – ноги устали, тело болело, и мучила неизвестность: где он, в каком городе, что это за тюрьма, почему его отправили именно сюда?

– Военный? – оглядывая новичка, спросил староста. – Солдат, офицер? Пленный?

– Солдат, – Семен не был расположен к откровенности, зная: в камере могут находиться провокаторы, специально подсаженные немцами. Лагерный опыт научил его многому.

Кое-как устроившись на своем жестком вонючем ложе, он начал приглядываться к сокамерникам. Один из них лежал на нарах и тихо стонал. Сиплый нестриженый мужчина, первым обратившийся к Слободе, мочил в миске с водой тряпку и прикладывал ее к лицу лежавшего. У самого сиплого тоже разбито лицо, а кисть правой руки замотана окровавленным лоскутом, видимо, оторванным от подола нижней рубахи. И у других узников заметны на лицах следы побоев. Двое молодых парней шушукались, забившись в угол нар, но на них никто не обращал внимания. Закутанный в рваное тряпье человек молча сидел на полу у стены камеры и не отрываясь смотрел в одну точку перед собой. Проходя мимо него к параше, «сморщенный» тихо бросил:

– Очнись, Лешек!

Но тот даже не повернул головы, словно обращались совсем не к нему.

– Тебя как зовут? – спросил староста у Семена.

– Грачевой, – ответил Слобода. Эта фамилия все равно известна немцам.

– Верующий? – помолчав, поинтересовался старик.

Пограничник только горько усмехнулся – что за странные вопросы?

– Верующему здесь легче, – печально вздохнул старик, – вера помогает на пути испытаний, как посох страннику.

Слобода промолчал. Может быть, старик прав, но вера у всех разная – один верит в обязательное торжество справедливости, другой в Магомета или Иисуса Христа, третий только в самого себя, четвертый – в невозможность изменить предначертанное судьбой. Во что или в кого верить теперь ему, лейтенанту погранвойск НКВД Семену Слободе, принявшему имя умершего в лагере военнопленных летчика Грачевого?

Отсюда вряд ли убежишь: двойные ворота, высоченные стены, на окнах решетки чуть не в руку толщиной, многочисленная охрана, по углам кирпичных стен вышки с вооруженными солдатами и прожекторами, а за дверями камеры – запутанные галереи и коридоры тюремного корпуса. Неужели здесь, на вонючем матрасе, расстеленном на полу, его последнее пристанище, пока он еще числится в живых?

– Где мы? – не сумев скрыть тревоги в голосе, спросил пограничник.

– В тюрьме СД, – снова вздохнул староста, – в Немеже. Слыхал про такой тюремный замок, хлопче?

– Доводилось, – помрачнел Слобода. Ему действительно приходилось слышать об этой тюрьме, еще там, в лагере.

Незаметно стало смеркаться. Над дверью камеры тускло светила электрическая лампочка, забранная колпаком из частой проволочной сетки. Где-то в нижних галереях слышался стук черпака о край котла, и заключенные глотали голодную слюну. Семену объяснили, что кормить их будут только завтра – на сегодня пайку получили до того, как привели новенького.

Маленький сморщенный человечек, одетый в потерявший вид хорошо пошитый костюм и грязную белую рубаху, вдруг начал рыться в своих вещах. Достав ложку, он подошел к Слободе и со смущенной улыбкой протянул ее:

– Возьмите... На память.

Потом он снял пиджак и бережно укрыл им стонавшего человека, лежавшего на нарах. Сидевший рядом патлатый мужчина, которого Семен успел про себя окрестить Сипатым, благодарно пожал маленькому человеку локоть.

– Зачем он отдал? – вертя в пальцах ложку, недоумевающе опросил Свобода у старосты. – У него лишняя? А сам как?

– Ему больше не понадобиться, – тихо ответил старик. – А ты бери, таков обычай. Потом сам будешь все раздавать в один из вечеров. Мечется пан коммерсант, предчувствует, – кивнул он на раздававшего свои вещи сморщенного человечка.

– Что? – не понял Семен, а сердце уже тревожно ворохнулось в груди, ожидая недоброе.

– Конец, – горестно опустил голову староста. – Его уже неделю на допросы не вызывают. Значит, все. Если перестали вызывать, то жить остается не больше недели, а у него седьмой день и, наверное, последняя ночь. Здесь камера блока смертников, сынок!