— Это хорошо, — буркнул Валера. — Только непонятна мне такая картина. Идет, например, человек, и вдруг ни с того, ни с сего у него отваливается рука. Смешно?

Врач быстро посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Такое даже представить себе нельзя. А у вас — вот… — продолжал Валера. — Взяла и отвалилась дочь… И иллюзий, оказывается, нет.

Отец Нины на секунду опустил голову, потом слишком пристально стал вглядываться в летящую навстречу дорогу.

— Так уж устроен человек. С годами ему кажется совершенно… совершенно ясным, чего не хватает миру и как его перевернуть… Кажется, вот она, точка, в которую лишь упереться, и все, можно осчастливить человечество. А сил нет. Уже нет! Одно знание. Да и то словно со стороны, холодное.

— Сюда, — тронул его за плечо Валера. — К этим пятиэтажкам.

Машина сделала разворот и уткнулась в подъезд.

— А я не думал, что еще такие ребята бывают, — протянул руку Нинин отец. — Вы из какой семьи?

— Не прогадаете. Породнитесь со всем миром, — загадочно ответил Валера, вылезая из машины. — Придете проводить на аэродром?

Врач покачал головой:

— Мальчик мой, быстрее взрослейте. Когда уже ни на что не надеешься — жить… проще.

И машина, резко взяв с места, унеслась в тускло-ровную белизну ночного города.

И снова сон. Тот же дом, и тот же сад, и тот же мальчик смотрит без улыбки, и тот же старик, и дети, и стол в зеленых пятнах лиственной тени. Но женщины нет, и напрасно Валера ищет ее глазами. Старик что-то говорит, и мальчик готов улыбнуться. Но дом отпрянул, ушел вниз, исчезла красная крыша, и вместо нее — уходящее вниз пространство тундры и среди него поле аэродрома и точки — люди, и все это меньше, и город в стороне кренится вместе с трубами, чадящими разноцветными шлейфами дыма, как свечи…

Валера открыл глаза, сразу ворвался гул самолета. В иллюминаторе и тундра, и поле аэродрома, и немудреный аэровокзал, и кучка самолетов.

— Сними плащ, — тихо сказала Нина. — А то он разлезается по швам.

Валера стянул с себя плащ и улыбнулся, ценя ее заботу. Она погладила его по щеке, и Валера смущенно скосил глаза на соседей. Но никто не обращал на них внимания. Спали, вели детей в туалет, распахивали московские газеты, купленные здесь же, в самолете.

— Сними ты свою дурацкую шляпу, — прошептала она и уже сама снимала ее с Валериной головы. Снимала осторожно, словно продолжая потайную ласку. — В Москве мы тебе купим новую…

— А тебе купим сапоги. И туфли. Много туфель.

— За-чсм?

— У те-бя кра-с-и-вы-е но-о-о-ги…

И еще тише, и еще ближе ее смех, уткнувшийся в его плечо. И потом укоризненно стыдливое покачивание головы. Мол, я думала, ты ничего и не увидел во мне такого, женского…

— Не-ет… — Она состроила гримаску опасной женщины. — Мне ничего не нужно. — И увидев притворно рассердившееся его лицо, прикинулась смиренной: — Мне только бу-ду-ар в гостинице. Ре-сто-ран… Му-зы-ку… — И быстро, смеясь над собой, закончила: — И чтоб за окном улица Горького. — Я дешевая женщина.

— Же-на-а… — не желая расставаться с игрой, поправил ее Валера.

Она, облокотясь на ручку кресла, посмотрела на него по-девчоночьи:

— Знаешь, на кого ты похож? На сильно серьезного северного мужчину. С большими деньгами!

Валера сидел, выпрямившись, оцепеневший, Нина спала на его плече. Быстро, торопясь куда-то, шла по проходу высокая темноглазая стюардесса. Глаза их встретились. Немой и тревожный вопрос прочитал Валера в ее глазах и испугался: что это она? Он же ничего не спрашивал.

— Поспите… тоже, — шепотом сказала стюардесса и, как маленькому, показала, как надо закрывать глаза перед сном.

Валера улыбнулся, но стюардесса уже прошла.

Он отвернулся к иллюминатору. Там, в свободе небесного простора, громоздилась какая-то вселенская предночная драма. Все, что было еще час назад голубым, холоднобелым, вдруг отяжелело синевой, растянувшиеся на полнеба оранжевые потеки тащили дымно-черные тени. Отрешенно звонкой, ледяной казалась громадная серебряная тарелка луны.

— Что ты? — прошептала во сне Нина, почувствовав, что он передернулся, как от озноба.

— Товарищи, не уступит ли кто место беременной женщине? — почему-то тихо спрашивала стюардесса, идя по рядам. — Она в первом салоне, а ей это неудобно…

Стюардесса приближалась к ним, повторяя про беременную женщину, и Валера знал, что она дойдет до них, потому что никто не слышал ее слов — то ли спали, то ли делали вид…

— Беременной женщине? Кто уступит место?

— Пожалуйста, — привстал Валера, зная, что обречен. — Пусть идет на мое место.