Семья Уилсонов не могла позволить себе иметь такой дом, который им полагался «по чину». И они в буквальном смысле слова скитались, меняя гостиницы и пансионы. Безусловно обостренные впечатления детских лет нашли отражение в рассказе «Сатурналии» — в гостинице, описываемой в нем, «господа и слуги в равной мере принадлежали к разряду „люмпен“». Не имея собственного дома, без чего немыслима жизнь уважающего себя представителя «среднего класса», Уилсоны постепенно превращались в изгоев, в своего рода «люмпен-буржуа». Будущий писатель на собственном опыте с самых ранних лет познал трагический разрыв между претензиями и реальностью, между видимостью и сущностью, всегда служащий питательной средой как для романтических фантазий, так и для сатирического обличения.

Старшее поколение еще помнило дни благополучия и благосостояния, которое воспринималось как данное от века и на века. Но казавшиеся незыблемыми позиции рухнули. Остались лишь беспочвенные претензии — невозможно было признать полный и окончательный крах. Тогда Уилсоны начали фантазировать: лгать окружающим, детям, самим себе. Традиционный снобизм британского «среднего класса» был с юных лет знаком будущему писателю, и это знание в каком-то смысле определило основную тему его творчества — разоблачение лицемерия и претензии на значительность людей, у которых нет ничего за душой, да и кошелек пуст, но которые даже наедине с собой по привычке разыгрывают настоящих леди и джентльменов, «соль земли английской», какими они себя полагают.

Энгус Уилсон вырос рядом с ними, он знает их изнутри — повадки, манеры, образ мышления, стремления и цели. Столь исконное знание ведет к парадоксальной двойственности. Писатель видит их пустоту и нелепость, бесплодность и даже бесплотность — иногда его герои чудовищны, как фантомы (рассказ «Totentanz»).

В то же время большая часть его жизни прошла среди этих духовных монстров, он дышал одним воздухом с ними, это его родственники, и он сам хоть им и судия, но все же в чем-то — один из них. Летописец и правдивый хроникер социального и нравственного падения своего класса, Э. Уилсон выбрал путь созидания, творчества, но порвать все незримые связи не смог. Отсюда эта двойственность, даже не в оценке (оценка-то однозначна — он понимает, что удел его героев — полное и окончательное исчезновение), а в отношении. Эти люди вызывают смех, презрение, но одновременно и жалость. Всю палитру этих противоречивых чувств испытываешь к Морису («Что едят бегемоты»), прототипом которого, по существующему мнению, послужил отец писателя. Не зря сборник, где опубликован названный рассказ, называется «Такие славные ископаемые» (1950). Вообще можно сказать, что во всех «семейных рассказах» Уилсона, впрочем, так же, как и в его «семейной саге» — романе «Ничего смешного» (1967), персонажи раскрываются как бы с помощью своеобразного двойного видения. Даже у самого казалось бы отрицательного персонажа, к которому автор без колебания критичен, вдруг открывается нечто неожиданное, его образ поворачивается какой-то иной стороной, авторское и наше, читательское, отношение усложняется, хотя общая оценка и остается, пожалуй, прежней. Таковы миссис Каррингтон («Мамочкино чувство юмора»), Артур («Бестактный гость»), Клер («Сестра-патронесса»), пожалуй, все персонажи рассказа «Живая связь».

Энгус Уилсон тонкий знаток диалектики человеческой души. Утверждение это может показаться спорным, поскольку принято считать Уилсона сатириком, но любой, прочитавший хотя, бы одно произведение писателя, увидит, что содержание его творчества не исчерпывается сатирой, сколь точной и безжалостной она бы ни была. Он не только сатирик, но и исследователь нравов, великолепный психолог. Произведения его представляют собой разные — иронические, элегические, социально заостренные — вариации одной и той же темы. Тема эта — конец определенной эпохи в истории Англии, конец традиционного образа жизни, типа существования. Писатель сам говорил, что не сумел бы отразить этот конец, если бы «не происходил из той социальной прослойки, которая была важной частью старой, уходящей Англии».

Впрочем, Энгус Уилсон был далеко не единственным прозаиком, которого волновала эта тема. Чувство конца эпохи, рубежом которой стала для Англии вторая мировая война, разделяли многие его старшие современники — Олдос Хаксли, Ивлин Во, Энтони Пауэлл и, как это ни парадоксально на первый взгляд, Агата Кристи. Ведь в любой из ее детективных фантазий нельзя не различить ностальгической печали по «Англии уходящей». Каждый из названных писателей в меру своего таланта и, конечно же, по-своему рассказал о вырождении той прослойки, которая когда-то называлась «джентри» — мелкопоместное дворянство — и поставляла военных, священников, чиновников колониальной администрации. У ее представителей обычно не было солидного семейного капитала, до высоких правительственных постов они обычно не дослуживались, нередко существовали на мизерные проценты с оставленного двоюродной бабушкой наследства, но именно они всегда были прочным оплотом британского консерватизма. Предрассудки «среднего класса» принимали в этой среде гипертрофированные, уродливые формы. «Джентри» как таковое уже давно прекратило свое существование, но «комплекс джентльмена» в определенных слоях британского общества не изжит и по сей день.

Многозначительно название первого сборника рассказов Уилсона «The Wrong Set» (1949) — «Дурная компания», компания, «неподходящая» для «джентльменов». «Обществу равных возможностей», «обществу благоденствия», будто бы наступившему после второй мировой войны, так и не удалось уничтожить вечное классовое расслоение в Англии, которое и сегодня ощущается столь же остро, как и сорок лет назад, и в социальной, и в психологической сферах. Потому так современно и злободневно звучат и теперь написанные на рубеже 40–50-х годов рассказы Э. Уилсона. Писатель знает, сколь непросто расслоение и внутри самого «среднего класса». Морис («Что едят бегемоты») — из более просвещенной и в прошлом обеспеченной прослойки; его дама попроще, но в сущности у них больше общего, чем кажется. Писатель сталкивает два уровня пустоты и ограниченности буржуа. Один — относительно укрытый, декорированный несколько полинявшим внешним светским лоском. Бонвиван и фанфарон Морис сегодня попал в полную зависимость — неотвратима смена социальных ролей. Но ничем не лучше его Грета, тщащаяся с помощью Мориса пробиться «наверх», в сферы, куда ей путь пока закрыт. В трагикомическом финале взаимонепонимание достигает своей кульминации. В данном случае героям так и не дано понять друг друга — им препятствует противоположный социальный опыт.

В книге «Дикий сад» Уилсон прямо говорит о том, «как глубоки классовые обертоны его воспитания (-равно как и подавляющего большинства англичан любого происхождения)». Талант и особая острота социального и психологического зрения придали прозе писателя классовое звучание в самом прямом и точном значении слова. «Классом выше», «Голубая кровь», «Сатурналии», «Рождество на голой равнине» — все эти рассказы о том, как велика и глубока пропасть не только между классами в Великобритании, но и между разными прослойками внутри одного класса. Как иронично-точен социальный и психологический анализ героини последнего из названных рассказов, Шийлы: «Пить — так пить, — гласил один из незыблемых принципов в кругу богатых дельцов, к которому принадлежали ее родители: их взгляды на жизнь она изо всех сил старалась отмести прочь — но безуспешно. В ней соединились черты трех поколений преуспевающих коммерсантов: ее простое черное платье и изысканный шарфик говорили о вкусе, приобретенном в дорогой частной школе и в Кембридже, что-то в слишком тщательно поставленном голосе напоминало отчаянные попытки матери пробиться в провинциальный свет, а глубоко запрятанная вульгарность была прямым отзвуком крутого и беспардонного нрава ее бабки — буржуа в первом поколении».

Социальный анализ — прочный фундамент анализа психологического: Энгус Уилсон верен основному закону критического реализма.

Иллюзии битвы за более высокую ступеньку социальной иерархии, битвы, которую и по сей день ведут сотни тысяч англичан, зло и беспощадно высмеивает рассказ «Классом выше». Драма Элси Корф в том, что, оторвавшись от своего социального слоя, она так и не допущена в следующий. Ей непривычна маска строгой, рафинированной учительницы, которую теперь приходится носить. Еще живы и дороги воспоминания о прошлом: «вдруг острая до боли тоска по тем дням детства, когда она еще не училась в колледже, не считала себя лучше других и могла общаться с деревенским „четвертым классом“, пронзила броню ее одиночества». Но она уже усвоила, что эти парни «неровня ей», и очень скоро превратится в такую же ханжу и сплетницу, как миссис Корф, равно презирающую тех, кто ниже, и тех, кто выше на социальной лестнице, но унижающую первых и пресмыкающуюся перед вторыми.