А почему в самом деле приход должен был ее простить? Она предала свой класс, свою религию, свой пол. Ведь люди-то не разделяли страсти, которая поддерживала ее и вела. Если бы не эта страсть, она была бы с ними заодно. И только миссис Стэнтон… «Помните, Эстер, мы всегда рады вас видеть, всегда. Увы, на других мы вряд ли сможем повлиять. Вы ведь знаете, как здесь относятся к нам с Генри. Считают неотесанными толстосумами. Глупцы, не видят, что избранного общества давно не существует». И это ее сентиментальное любопытство: «Как к лицу ей любовь, верно, Генри? Милочка, вы так похорошели». И мистер Стэнтон, чуть более фамильярный, чем следовало… Эстер ненавидела себя за то, что нуждается в их поддержке, ненавидела за то, что их поддержка ей противна, но ее просто тошнило от приторной сентиментальности, которой они облепляли ее страсть, — «Всегда слушайтесь своего сердца, милочка, всегда». Ей хотелось оттолкнуть миссис Стэнтон, как Марианна оттолкнула миссис Дженнингс[61], но ведь Марианна не совершила прелюбодеяния со своим Уиллоуби.

Мало-помалу будничные заботы заглушили воспоминания — нужно было считать деньги, слушать болтовню покупателей, делать заказы, отвечать на телефонные звонки. Когда в час дня Эстер закрыла лавку, в душе у нее была лишь огромная, всепоглощающая нежность к Джиму.

Близилось время чая, и Эйлин Картер начала волноваться, как школьница. Она всегда тщательно анализировала свои мысли, но была не склонна углубляться в движения собственной души — эдак недолго и в сантиментах погрязнуть. Но на такую бурную радость, как сейчас, нельзя было не обратить внимания, и она сердито приказала себе не валять дурака. Да, Эстер Баррингтон — славная, мужественная женщина, счастье для них обеих, что они преодолели робость и подружились, ведь от одиночества в этом мире никому не легче, и как хорошо, что ее достаток и уют позволяют ей хоть немного скрасить тяжкую жизнь такого порядочного человека. А остальное — и правда сантименты.

Когда она проходила через кухню по дороге в сад, старуха Мэдж расплылась в улыбке. «Я, миссис Эйлин, оладьи жарю, миссис Баррингтон любимые. Сердце радуется глядеть, как она их ест, верно, мисс Эйлин?» Эйлин и всегда-то говорила резко, а сейчас она просто рявкнула: «Жарите и жарьте, только мне голову не морочьте такой чепухой, у меня и без того дел невпроворот». Именно невпроворот, подумала она, нужно пересадить двадцать цветочных кустов, она и так уже опоздала на неделю.

Поэтому, когда без четверти четыре в сад вошла Эстер, глазам ее предстал необъятных размеров зад, туго обтянутый коричневой в белую полоску юбкой.

— Силы небесные! — вскричала Эстер. — Эйлин, неужто вы сажаете здесь еще какие-то цветы?

Широкие плечи Эйлин быстро развернулись навстречу гостье, ее обычно розовое лицо пылало сизым апоплексическим румянцем.

— Да нет, я просто флоксы пересаживаю, будь они трижды неладны, — огрызнулась она, — сам черт с этой прорвой корней не справится. И наверняка весь мой труд будет псу под хвост — по-моему, они заражены нематодой. — От смущения Эйлин пересыпала свою речь «грубыми выражениями», какие она употребляла лишь во время своих общественно-благотворительных миссий, чтобы ее подопечные не считали ее старой ханжой.

— Да ведь нематоду легко определить.

— Ничего подобного, — с жаром возразила Эйлин, — листья совсем поникли, черт их побери, но может быть, это они от засухи.

— Вы не хотите посоветоваться с Джимом? Пусть он посмотрит, — предложила Эстер. В ее нынешнем душевном состоянии ей нужно было как можно скорее произнести имя мужа.

Эйлин Картер с досадой провела рукой по неухоженным черным с проседью коротким волосам.

— Мне казалось, Эстер, я и сама неплохо разбираюсь в растениях, — сказала она.

— Вы их великолепно знаете, — согласилась ее приятельница. — Но ведь Джим, бедняжка, — профессиональный садовник.

— В жизни не встречала профессионального садовника, от которого был бы хоть какой-нибудь прок, — фыркнула Эйлин.

В голубых глазках Эстер сверкнул гнев, нежное увядающее личико нахмурилось, но она тут же решила, что бедняжка Эйлин, видно, опять не в духе.

— Да, плохих садовников хоть отбавляй, — согласилась она. — И какой чудовищный вкус — сажают одни бегонии и кальцеолярии. — Теперь она говорила, с изысканной небрежностью растягивая слова, эта светская манера вернулась к ней лишь недавно, после того как она подружилась с Эйлин.

Они стали болтать о цветах, и постепенно Эйлин избавилась от своего смущения и резкости, а Эстер еще прочнее утвердилась в своей светской небрежности.

— Ну что, как там мамаша? — спросила Эйлин, когда они уже сидели за столом и пили чай с домашним айвовым джемом и оладьями. — Все чудит? — «Мамашами» она обычно называла матерей семейств, которым наносила благотворительные визиты, и сейчас недаром назвала так старую миссис Баррингтон — это словечко выразило ее отношение к Джиму.

— Ах, не спрашивайте, — вздохнула Эстер. — Память у бедняжки с каждым днем слабеет. Пусть она простая и необразованная, но какой это был чудесный человек, Эйлин, какая добрая душа. И вот сейчас бедняжка впала в детство, сердце разрывается глядеть на нее. Я сегодня дала ей на завтрак сардины, так представляете, она стала макать их в чай.

Эйлин откинула назад бульдожью голову и зашлась хриплым хохотом. Эстер тоже чуть не рассмеялась, но вспомнила Джима.

— Тут нет ничего смешного, Эйлин, — сказала она. В руке у нее был зажат свернутый в комочек носовой платок, и сейчас, рассердившись на себя за то, что предала Джима, она впилась в него ногтями — ну зачем, зачем она рассказала приятельнице о жалких выходках впавшей в детство свекрови?

Эйлин ничуть не смутилась.

— Нет, дружочек, это очень смешно, — возразила она. — Болезни, смерть, даже грех — во всем есть смешное, и господу угодно, чтобы мы над этим смеялись. Лишь бы только наш смех не был жестоким. — Эйлин закурила небольшую манильскую сигару — единственная эксцентричность, которую она себе позволяла. — Вспомните Джейн, она это хорошо понимала. Слезы, которые миссис Масгрейв проливает над своим незадачливым сыном, заслуживают смеха, но нельзя простить Эмму, когда она так злобно насмехается над мисс Бейтс. Все очень просто — вернее, как и все в жизни, очень сложно. — Когда она говорила о своих убеждениях, в ее грубом голосе появлялась какая-то нелепая бесцеремонность и категоричность.