– Меня Сальваторо Ронка. Слушай, Липпо, будем дружить?

– Как ты сказал?!

Бруно дикими глазами смотрел на Сальваторо. Тот даже перепугался:

– Да что с тобой, Липпо? Ты весь побелел!

– Ты говоришь «Липпо». Но так звала меня только она…

– Прости, друг, я не знал, что тебе это тяжело. Буду звать тебя Фелипе.

– Нет, нет, не надо. Пусть это напоминает мне о ней…

После церковной службы учеников развели по классам. Бруно посадили в старшую группу, рядом с Сальваторо, и оба были этому рады.

Начался урок латыни. В класс вошел дон Аурелио Нарди, унылый маленький монах с лысой головой. В руке он держал ферулу, и Бруно улыбнулся, вспомнив свой первый урок латинского языка в пансионе Саволино.

Вскоре Фелипе убедился, что знает больше учителя, но, не желая обидеть маэстро, отвечал нерешительно, с запинками. Но и такие ответы выдвинули Бруно на первое место в классе. Остальные ученики знали очень мало, а Сальваторо приводил учителя своими ответами в совершенное отчаяние.

Дон Аурелио то и дело подзывал Сальваторо и колотил ферулой по его жестким ладоням. Возвращаясь на место в четвертый или пятый раз, Ронка проворчал:

– Рук жалко!

– Болят? – сочувственно спросил Фелипе.

– Да не моих рук, – ответил добряк, – рук дона Аурелио жалко. Ведь будут же болеть после урока: помахай столько ферулой!

Когда кончился урок, Сальваторо уважительно сказал:

– Слушай, Липпо, а ты по этой самой латыни здорово навострился! Небось «Pater noster» наизусть знаешь?

Фелипе промолчал.

Скудно позавтракав рыбой с макаронами, школяры снова двинулись в церковь слушать «третий час», а затем краткую мессу. Во время мессы мальчики-причетники прислуживали патеру: подавали предметы богослужебного обихода, в нужный момент звонили серебряным колокольчиком. Должность причетника – низшая в церковной иерархии, [117] и каждый, готовившийся к духовной карьере, должен был ее пройти. Ученики внутренней школы отбывали эту повинность поочередно.

После мессы группа занималась риторикой. Тех, кто плохо усваивал риторическую премудрость, преподаватель наказывал розгами.

Едва кончился этот урок, как неумолимый колокол снова призвал всех молиться: служился «шестой час».

– Друг Сальваторо, много еще осталось на сегодня церковных служб? – удрученно спросил Бруно.

Тот ответил:

– Еще будут «девятый час», вечерня и «комплеторий».

– Так сколько же раз в сутки вас водят в капеллу?

– В будние дни восемь раз, – ответил Сальваторо, приглаживая пятерней разлохматившиеся рыжие волосы, – а в воскресенье прибавь торжественную мессу.

– А уроки когда?

– В промежутках. Нам приходится не сладко. Часа четыре в церкви, часов шесть с учителями, часа четыре уроки готовим, а остальное – еда, отдых, сон… Хотя на отдых, по правде, времени не остается, да и высыпаемся плохо.

– Какая же это жизнь! – горестно воскликнул Бруно.

– Эх, друг Липпо, – серьезно сказал Ронка, – приходится терпеть. Да это все ничего, а вот наука не дается. Мне бы хоть какую церковную службишку раздобыть, я бы зажил как у Христа за пазухой. Сестер бы приютил: они в батрачках маются.

Тронутый его печалью, Бруно пообещал:

– Ладно, Сальваторо, не горюй: я тебе в учении буду помогать.

– Правда?! – Добродушное лицо Сальваторо засияло радостью.

День пришел к концу. Фелипе еле дотащился до постели.

И снова во сне Ревекка, и снова гудел колокол, и заботливый Сальваторо расталкивал Бруто и тащил ко всенощной.

Так прошла неделя. Фелипе исхудал, ходил сонный, вялый, монастырские порядки действовали губительно даже на его крепкое здоровье. Сальваторо рассказал Бруно, что у школяров есть тайник. Там слабые и устающие отдыхают, укрываясь от надзора монастырского начальства. Сальваторо предложил Бруно спрятаться там на несколько дней, чтобы набраться сил. Фелипе поблагодарил товарища и отказался.

Прошли три недели. Фелипе привыкал к монастырским порядкам. Для него стало привычным делом вскакивать среди ночи с постели и бежать в капеллу молиться. Среди школяров Бруно выделялся начитанностью и большими знаниями. Говоря между собой, учителя называли Бруно светилом школы.

Слухи о новом «светиле» дошли до приора, дона Марио Порчелли. Под его началом были обе школы – внешняя и внутренняя. Он принимал и увольнял преподавателей, следил за дисциплиной учащихся. Провинившихся учеников отправляли к нему, и он сурово наказывал их.

Внутренняя школа заволновалась, когда ученика Филиппе Бруно потребовали к приору. Казалось, для вызова не было никаких явных причин, и досужая молва сделала заключение, что есть причина тайная. Вероятно, Бруно совершил проступок, о котором отцу приору стало известно от соглядатаев.

…Приор, высокий сухощавый монах с орлиным носом и суровыми серыми глазами, с гордой осанкой, принял Фелипе в своей келье. Келья скромного служителя бога состояла из трех роскошных комнат и большой приемной. Когда раскормленный служка впустил молодого школяра, приор сделал знак монаху удалиться.