На рассвете следующего дня мы открыли дверь каморки, где лежал сикофант. Признаюсь, дорогой маэстро, у меня было желание оставить там эту гадину до ее смерти, но я на это не решился. И теперь об этом жалею. Сикофант после сырого чулана пролежал в лихорадке три дня, а потом сам обыскал вашу келью и, движимый ненавистью, нашел то, что ускользнуло от других…»

– Проклятый!.. – пробормотал Бруно. – Его злоба неистощима…

«Ваше положение стало очень опасным. Главный инквизитор мечет громы и молнии и утверждает, что новых доказательств достаточно, чтобы присудить Вас к самому жестокому наказанию.

И еще плохая новость: в монастыре быстро узнали, куда Вы уехали. Не понимаю, кто мог выдать тайну. За скромность того, у кого Вы провели ночь, и за его людей я ручаюсь, как за самого себя. Может быть, Вы вели себя неосторожно? Но не стоит ломать над этим голову. Доброжелатель, от которого Вы получили в ту ночь предупреждение, советует Вам возможно быстрее покинуть город, и мы все присоединяемся к его мнению. Сикофант пустится за Вами в погоню, как только получит необходимые полномочия, и это может произойти с часу на час».

Подписи под письмом не было.

«Нино хорошо сделал, что не написал мне на имя Каппадоно, – подумал Джордано. – Не стоило замешивать в наши дела старика».

Он еще раз перечитал письмо.

«Милый Нино, – растроганно подумал Джордано. – Как многим я ему обязан! А добряк Бандинелло, смогу ли я когда-нибудь его отблагодарить? Но, оказывается, мои дела еще хуже, чем я полагал после разговора с мессером Тригона. Хиль может нагрянуть каждую минуту. Значит, надо бежать. Но каким образом в монастыре так быстро узнали, что я в Риме?..»

В конце концов Джордано остановился на единственном возможном предположении. Как видно, по дороге в Рим он встретился с кем-то, знавшим его в лицо. Этот путешественник, вернувшись в Неаполь, рассказал о встрече с Бруно, быть может, даже без всякого умысла, и это дошло до монастыря.

«Судьба ко мне немилостива», – грустно решил Джордано.

Бруно быстро собрал то немногое, что захватил из монастыря. Он готов бежать от преследователя, но какой выбрать путь?

Три дороги вели из Рима. Одна в Неаполь, по которой недавно приехал Джордано. Другая шла в противоположную сторону через Чивитавеккью к Ливорно и Флоренции. Этой дорогой вдоль морского побережья ехали Алессо и Джордано, когда везли мессеру Бальони ноготь святой Репараты. Оба эти пути были закрыты для Бруно. Возвращаясь в Неаполь, он встретится с Ромеро, а знакомый путь во Флоренцию невозможен, потому что Хиль, приехав в Рим, по всей вероятности, погонится за беглецом именно по этому пути.

Но оставалась третья дорога, имевшая направление на север, через Терни и Сполето к Адриатическому морю. По этой дороге и решил после недолгого размышления пуститься Бруно. Чтобы не оставлять за собой следа, он не стал нанимать мула.

Дело клонилось к вечеру. Джордано прошел через городские ворота незадолго до их закрытия и зашагал по дороге, справа от которой протекал Тибр.

Бруно не ошибался в своих предположениях: одноглазый монах узнал о том, что Джордано поехал в Рим, от случайно встреченного в городе отца бенедиктинца. Ромеро поспешил с этой новостью к дону Марио.

– Вы принесли мне важную весть, брат Хиль! – сказал приор.

С тех пор как испанец получил в иезуитском ордене сан, почти равный его собственному, дон Марио уважительно звал Ромеро на «вы», хотя среди доминиканцев их положение неизмеримо разнилось.

– Но вы даже не подозреваете, какое огромное значение она может иметь для вас лично! – продолжал мессер Порчелли, и Хиль насторожился. – Вчера я получил из Рима письмо от нашего высокого покровителя, кардинала… Не будем называть имени, вы знаете, о ком я говорю.

Ромеро утвердительно кивнул головой.

– И, судя по этому письму, нашей многолетней борьбе с мессером аббатом может прийти конец. Монсеньер кардинал пишет мне совершенно откровенно, что духовное начальство поощряло эту борьбу, потому что она была ему выгодна. Из моих донесений в Риме узнавали все о действиях мессера Паскуа, но и о моих собственных поступках там было так же хорошо известно из писем аббата. В католическом мире умеют пользоваться принципом: «Разделяй и властвуй». Но теперь положение изменилось.

– Надеюсь, в нашу пользу, мессер? – живо спросил Хиль.

– Безусловно, в мою, – ответил дон Марио, и его стан выпрямился. – Наверху нашли, что, покровительствуя безбожнику Бруно, мессер аббат зашел слишком далеко, и его позднее раскаяние не меняет дела. Монсеньер прокуратор решил: если брат Джордано будет осужден, то аббатом монастыря Сан-Доминико Маджоре станет дон Марио Порчелли…

Лицо Хиля Ромеро выразило при этом радость, какой требовали обстоятельства.

– Но я скажу вам больше, брат Хиль, – продолжал дон Марио, опьяненный грядущим успехом. – Когда аббатом будет мессер Марио Порчелли, то приором будет мессер Хиль Ромеро!