— О, прости, пожалуйста. Я не хотел ничего плохого сказать про эти места, просто я родом с гор, и мне там больше нравится. Понимаешь?

— Горы, — кивнула Джитти, — знаю, они поднимаются с одной стороны и опускаются с другой. Ну и что? Что в этом особенного? Разве там есть болота? Нет! А солончаки? Тоже нет. А есть там живые изгороди или пахотная земля, ворота или перелазы? Ничего нет в твоих горах.

Заяц пошмыгал носом.

— Нет, и не надо! А где это ты так научилась говорить по-заячьи?

— Я свободно владею семью языками, — гордо сказала Джитти, — и еще на четырех могу объясняться чуть похуже. Я очень умная. Не теряю времени на ерунду — не ношусь сломя голову, не танцую на задних лапах, не прыгаю, как клоун. Время трачу с умом, слушаю, учусь, занимаюсь полезными делами.

— Воображала, — проворчал заяц и сиганул прочь, в поле, где принялся угрюмо грызть капусту.

Джитти посмотрела ему вслед. Она заметила, что он не такой быстрый, как местные зайцы, но бегает как-то по-особенному — пожалуй, так можно сбить с толку лису. Может, и выживет. Она, конечно, поняла, что он грустит по дому, как грустил бы каждый заяц. Иногда, осенью, зайцы снимались с места, передвигаясь перед наступлением зимы чуть повыше, но далеко никогда не уходили. А вот ежи могли свободно скитаться, была бы еда и место для ночлега.

Она покачала головой, прошептав старую ежиную пословицу. Потом сошла с поля и, протиснувшись сквозь густую изгородь, выбежала на пышный зеленый луг, спускающийся к речке с широколистыми ивами на берегу. Здесь было целое море полевых цветов. Лютики сверкали на крутом спуске, как желтые огоньки, сладко пахли перистые цветы таволги, между яркими пятнами одуванчиков, медуницы и ромашки нежно светились розовато-лиловые цветы валерианы. Бабочки — в основном пестрокрылки и крапивницы — порхали над цветами.

У Джитти сжалось сердце от этой красоты.

Что такое по сравнению с этим горы? Да видел ли он этот луг? Разве такое бывает в горах?

Ворча себе под нос, она скрылась в высоких цветах и спустилась к воде. На лугу жило много мелких зверьков, вроде мышей и кротов, но все они разбежались от Джитти, пока она пробиралась через сказочно прекрасный цветочный ковер.

Она спустилась к реке и долго пила холодную мутноватую воду. В канаве тоже была вода, но не такая вкусная.

Поодаль возились на берегу нутрии. Но Джитти не смотрела на них, ее внимание привлек один из местных зайцев, пересекающий реку выше по течению. Возможно, он хотел попасть именно на этот луг. Заяц плыл хорошо, как большинство русаков, и боролся с течением довольно успешно, хотя его все-таки порядочно снесло, и он выбрался на берег как раз там, где пила Джитти. Это оказалась зайчиха. Она отряхнулась, обдав ежиху брызгами.

— Эй! — крикнула ей Джитти. — Поосторожнее не можешь?

Зайчиха села столбиком и уставилась на Джитти.

— Извини, — сказала она, — я тебя не заметила.

— А ты вообще что-нибудь замечаешь? — проворчала Джитти. — Ох уж эти мне зайцы! Как тебя зовут?

— А тебе зачем?

Джитти сердито пыхнула.

— Зачем? Затем! Здесь появился новый заяц, с гор, и я подумала, что, если скажу ему твое имя, он, может, найдет тебя, и ты поможешь ему приспособиться к равнинам. А иначе как бы он в беду не попал! Ведь поблизости проходит лисья тропа. Если никто за ним не присмотрит, он напорется на лису, и его сожрут.

Зайчиха начала есть цветы, к досаде нескольких пчел, нацелившихся было на нектар.

— А мне-то что? — равнодушно сказала она.

Джитти недоумевающе посмотрела на нее. Зайчиха, приподнявшись на задних лапах, аккуратно скусывала цветочные головки. Как же это возможно, подумала Джитти, — по виду такое благородное создание, а так равнодушна к чужой беде. А ведь речь идет о таком же, как она, зайце! Но местные зайцы были известны своим эгоизмом, и Джитти не собиралась им спускать. Она решила настоять на своем.

— Я спросила, как тебя зовут, — резко сказала она.

Зайчиха пожала плечами:

— Ну Борзолапка.

— Хорошо. Теперь, когда мы знаем, кто ты такая, я могу передать это ему… Я даже не знаю, как его зовут. Вы, зайцы, такие скрытные. В общем, наверно, этот горный заяц придет к тебе, так ты, пожалуйста, обойдись с ним по-доброму, а то я напущу на тебя порчу.

Зайчиха перестала жевать и уставилась на Джитти.

— Не напустишь.

— Еще как напущу! — Джитти знала, что местные зайцы — самые суеверные создания на свете. У них было полно разных примет, они вечно таскались с какими-то оберегами. Джитти никогда не стремилась выяснить подробности, но случайно знала, что особую роль в заячьих суевериях играют сухие веточки вяза. — Найду вот вяз и такие чары наведу, что у тебя лапы отсохнут, — пригрозила она, наслаждаясь действием своих слов, — если не согласишься присмотреть за этим молодым зайцем и не пообещаешь хорошо с ним обращаться.

— Только не лапы! — взмолилась Борзолапка.

— Сначала лапы, а потом уши. Отсохнут и отвалятся. Хороша ты тогда будешь!

— Ладно, делать нечего, — сказала зайчиха. — Скажи ему, где нас найти, а мы хорошо его примем и поможем.

— Договорились! Его только немножко поддержать на первых порах, а так-то он вроде разумный парень. Для зайца, конечно.

И Джитти потопала вверх по склону. Она двигалась вдоль гребня, что остался от древней разрушенной крепости. Ее построили люди, пришедшие на эту землю около двух тысяч зим назад. Наконечники их копий до сих пор попадаются в земле. Здесь, на этом лугу, местные люди выдержали когда-то яростную битву с закованными в железо пришельцами из далекой страны. Так и лежат с тех пор, покрываясь ржавчиной, между корней ромашек и лютиков бронзовые и железные клинки. Кожаные одежды истлели в земле, удобрив ее. Глиняный пласт сохранил отпечаток резного колеса с королевской колесницы, а в известковой прожилке почти полностью растворилось знамя, герб на котором — грозного золотого орла, — вздрогнув, мгновенно узнал бы Кувырок. Лежали в земле и кости, вырванные из суставов, расколотые железными стрелами. А главное, духи почили здесь, духи воинственных мужчин и женщин, ожидая пробуждения в последний день земли. Пришлые завоеватели молились своим богам, мало отличающимся от людей, а вольные жители этой страны взывали о ниспослании победы к божественному зайцу. И победа была им дарована, о чем свидетельствовали обугленные останки пришельцев.