– Ты же знаешь, Борис, Бог потомства не дает. Ужо молюсь Пресвятой Богородице об том денно и нощно.

– Плохо молишься!

– Для того и пришел, чтоб укорять?

Годунов остыл, выпил ещё. Попробовал кашу, в сердцах бросил ложку на стол.

– Я тебе о Дмитрии сказал, не поняла?

– Что же Дмитрий?- пожала плечами царица.- Ты его с Нагими в Углич отправил, думаю, навсегда. И Богданом Бельским славно прикрылся. Слух пустил, будто это он отравил царя Ивана Васильевича, а теперь подбирается к сыновьям Федору и Дмитрию. Для того царевича де и надо подальше от Москвы.

– Да, с Богданом лепо получилось. Я, вроде, и ни при чем. И Бельского на растерзание не отдал, от гнева людского спас, воеводой в Нижний услал.

Поскорее сбагрить Богдана Яковлевича куда подальше с глаз долой, у Годунова была веская причина- чтоб реже вспоминали о том, что в тот день, когда государя хватил удар, он находился вместе с Бельским в его покоях. Тем мартовским четвергом Иван Васильевич пребывал в хорошем расположении духа, с утра шутил, был вежлив, как никогда, с жильцами и боярами. В обед хорошо поел-скушал трех перепелок, сломал бока аж нескольким крупным белорыбицам, закусил заячьими ушами и, конечно, усладился любимым огуречным вареньем. Вместо Малявы, что помер по случаю в тот же день, когда царь заставил князя Владимира Андреевича Старицкого принять яд, варенье из шипастых огурцов ему готовил повар по прозвищу Синеус. Его привела царица Мария. Не то, конечно, но съедобно. Затем государь усадил Богдана Бельского играть с собой в шахматы. Передвинул пешку и тут же повалился своим распухшим, еще прошлой весной телом, на пол. Рухнул и испустил жуткий, серный смрад. Словно бес из него вылетел. Вместо того, чтоб броситься к царю, Борис подскочил к окну, выбил его ногой, закричал: "Царь помер!" А потом тихо уже, себе: "Неужто в самом деле помер...?" Бельский тоже не приближался к лежащему на животе государю. Только вбежавшие стрельцы перевернули Ивана Васильевича навзничь и, как показалось Годунову, он обвел всех напоследок своим злым, уже затуманенным взглядом. "Как же ты, Борис, сразу догадался, что царь помер?- подозрительно спросил Годунова Бельский в темном углу палат.
– Али знал об чём?" "Не более, чем ты, Богдан Яковлевич,- ответил Борис.- Мы теперь с тобой в одной упряжке. Ежели что, спросят с обоих. Понял?" "Как не понять",- ухмыльнулся Бельский.

– Теперь Богдан мне ещё и обязан будет,- продолжил Годунов.

– Жди, дождешься благодарности от людей, за добро зело и платят. Солью едкой в добрые глаза.

– Не скажи,- ухмыльнулся Годунов.- Когда государь Иван Васильевич на царевича Ивана прогневался за супружницу, на него замахнулся, я его посох перехватил. Так он меня им же и бил нещадно, чуть голову не расколол. Царевич за меня вступился, на руке его повис- зачем де верного слугу обижаешь! Тот его отпихнул. Иван ударился лбом об стенку и помер. Думал, царь меня четвертует, а он за смелость мою, за то что за сына его встал, возвысил. Да-а, великий был царь, Иван Васильевич.

– Ага, токмо, помнится, за спиной ты государя лишь поносил.

– Не поносил, а подвергал сомнению чрезмерные его...деяния. И всегда честно об том говорил ему в лицо.

– Не ври, братец.

Годунов опустил глаза, замешкался.

– Ладно. О Дмитрии. Вернее, о новом государе всея Руси Федоре Ивановиче. Что, ежели он немощный и болезный, завтра помрет? Кому ты пустая баба будешь нужна?

– Думаю об том,- ответила после некоторого молчания царица.- Царевич Дмитрий -незаконнорожденный. Он нам не помеха. Надобно ещё, чтоб Федор указом запретил духовникам упоминать его имя при богослужении. Нет Дмитрия и ладно, пусть народ вообще о нём забудет.

– Так -то оно так. Но недруги наши на всё ужо готовы. Я получил донесение, что князья Воротынские, Шуйские и Голицыны хотят меня позвать на пирушку и отравить. Говорят, позовет меня на нее Иван Мстиславский.

– Иван Федорович? Ему то что надобно, старому псу?

– Как что? Сказал же тебе про Иришку Мстиславскую. Помру я, ты без защиты останешься. Жива пока я жив. Юрьев не в счет, первым сбежит. Ирку на царство желают, вот чего! Ну, что же посоветуешь, сестрица? За твой ум тебя ценю.

– Соглашайся на пирушку, вестимо.

– Для чего же?

– Откажешься, еще чего удумают. Мы неблазников их же злодейством и прихлопнем, -сказала задумчиво царица Ирина.-Кто тебе весть принес?

– Ну-у,-замялся боярин. На самом деле, он не особо доверял и Ирине, но другого выхода не было, сказал.
– Мальчонка один, что при постели Ивана Петровича Шуйского, разговор подслушал. Он родичу, тот моим людишкам нашептал. Племянник Василия Губова, бывшего царского стряпчего. Помнишь такого?

– А то! Дружок твой закадычный, вы с ним за Малютой гонялись. Жив он что ли?

– Кто ж знает. Ужо, почитай, лет десять не видал. Где-то под Клином в своих деревеньках тогда обретался. Один я, никому верить нельзя. Кругом недруги.

– Вот и верни в Москву Василия, коли здоров. С ним ловчее будет дело провернуть.

– Чего задумала-то?

– Завтра, братец, завтра, нужно всё крепко в уме связать.

Ирина подошла к окну. На Иване Великом и на башне Чудова монастыря чернецы перебирали веревки колоколов, готовясь зазвонить к вечерне. На оконный выступ села большая чайка с Москвы-реки. Была она потрепана и грязна, словно её драли кошки, испуганно вращала нахохленной головой. Птица пыталась усидеть на выступе, но все время срывалась с него, оставляя на белом камне следы от когтей. Вновь подлетала и опять падала. Когда всё же умастилась, царица постучала пальцем по мутному стеклу. Чайка, несколько раз ударив по нему крыльями, взмыла в темнеющее небо. "Птица- плохая примета, тем более такая,- подумала Ирина.- Вот и я сижу на краю обрыва и в любую минуту могу сорваться. Но хватит ли сил ещё подняться в небо или сразу головой об землю?" Царица тяжело вздохнула и несколько раз перекрестилась.

Старые приятели

Бывший стряпчий государя Василий Васильевич Губов жил в своей деревеньке Красная на берегу реки Сестры в полной праздности и без особых забот. Царь, отпуская его со службы, пожаловал ему четыре деревни с парой сотен крестьян, заливные луга, неплохое кормление от клинского земства и аж 5 тысяч рублей. Пожаловал за "крепкую преданность" и геройство при штурме Вейсейштейна в Ливонии. Губов, приставленный государем к дворовому воеводе Григорию Лукьяновичу Скуратову, отбил тогда раненого Малюту от шведов, на руках вынес из боя. Но опричный воевода истек кровью и помер, а самому Губову ливонцы тогда отстрелили из мушкета два пальца на деснице. И Василий кинулся государю в ноги- отпусти с миром на покой. Тот готовился к очередной женитьбе, был весел и добр, а потому согласился. Однако у Губова была и другая причина оставить государя- после того странного сговора на волжском острове, он не мог смотреть ему в глаза, считал себя изменником. Потому при первом случае и упросил отправить на войну. Очень боялся, что заговорит Федька Басманов, когда всё их семейство угодило в опалу. Басмановых обвинили в том, что они якобы вместе с архиепископом Пименом готовили переход Новгорода и Пскова к королю Сигизмунду Августу. Но не заговорил Федор. То ли не успел, то ли забыл всё от страха. Говорят, он даже своего отца зарезал, когда ему посулили прощение, если он убьет родича.