– Что?- не поняла царица.

– Возвращать времена Ивана Васильевича, упокой душу...Мало ли крови по земле русской уже растеклось, высохнуть еще не успела. Снова за топор, теперь уже ты? Сколько же мук терпеть и издевательств над собой нашему человеку! Европа над нами потешается, варварами называет, потому как крепче врагов, самих себя ненавидим, изничтожаем. Сила-то в добродетели, смирении и прощении, а не в топоре. Хочу чтоб родина наша процветала, а не слезми умывалась. Что б зло в сердцах было искоренено.

– Предлагаешь зло оставлять без наказания?

Митрополит резко обернулся, приблизился к царице, наклонился к ее лицу:

– Зло всегда наказывается. Наказывается Богом!

– Заповедь забыл, святейший: "Кто не борется со злом, тот приумножает его".

– Вечная книга учит нас побеждать зло добром, - сказал отчетливо, выделяя каждое слово, митрополит.- Добром!

– Вот придет в следующий раз крымский хан к Москве, попробуй убедить его добром отступиться, поглядим что получится. На голое добро понадеешься- ни с чем останешься. Нет, светлейший, добро должно быть в крепкой кольчуге и с острой секирой. А правда, да -неприкасаема. Натворил-отвечай перед людьми, ибо ты человек, а не дух святой. Пред Богом же еще найдется за что ответить- за помыслы скверные, поступки окаянные и...слабость. Не имеет права человек быть слабым, тем более облеченный властью, ибо сила ему дана чтобы бороться с сатаной и его слугами. Нещадно и постоянно. Ладно, поговорили.

У митрополита задергался левый глаз, на лбу вспухли синие жилы. Всегда белое, как обескровленное лицо, стало пергаментным.

– Гонишь?!

В кабинет заглянул Федор Иванович:

– А мне сейчас пирог с малиной принесут.

Он приложил дудку к губам, издал ею несколько резких звуков, засмеялся, скрылся за дверью.

Ирина вдруг улыбнулась, тронула подрагивающие пальцы митрополита:

– Что ты, Дионисий! Поняла к чему клонишь.

Остыл и митрополит, опустился рядом.

– Ни к чему нам теперь раздрай,- вымолвил он ровным голосом.- А тебе особо. Ну зачем вокруг себя врагов плодить? У Шуйских- семья большая, влияние. Справишься ли? Голицын, Воротынский - ладно. Отправь их по разным городам. А князя Шуйского усади за один стол с братом, пусть мировую выпьют.

– Согласится ли братец?

– Уговори.

– Ох, святейший, не иначе какую выгоду свою преследуешь.

– Преследую, -охотно согласился Дионисий,- грехи свои пытаюсь тем самым умалить.

– Ой, ли? Отчего же о князе Мстиславском не говоришь? Этих ушли, с этим помирись, а с Иваном Федоровичем что делать?

– Пока его Ирина над тобой висеть будет, не успокоишься. Найдется для князя местечко в Кирилло-Белозерской обители. Славно там на берегу Сиверского озера, тихо. Библиотека знатная имеется, пусть книги старинные читает. И дочку его туда же.

Услышав про библиотеку, Ирина задумалась- долго уже ломала голову что делать с книгами государя Ивана Васильевича и прочими реликвиями, что патриарх Филарет схоронил по его приказу в Коломенском под церковью Вознесения. Римлянам приданное Софьи Палеолог вернуть? Теперь бы они стали неплохой опорой. С Речью мир некрепкий, надобно бы продлить, сил нет более воевать. И здесь католический папа мог бы содействовать. Или оставить покуда? На другой случай. Самим-то книги, вроде, не надобны, никто и не вспоминает.

– Так тому и быть, святейший,- хлопнула Ирина маленькими красными ладошками по столу. Поднялась. Повторила:- Так тому и быть. Федор напишет указ прекратить дознание и отпустить всех... проказников с миром по домам. Прямо сейчас. Что скажешь на то, Никита Романович?

– А что скажешь на мудрость? Верно решила, Ирина Федоровна. Поражаюсь твоей прозорливости, Дионисий. Мне регентство теперь в тягость, болезную. Пусть один Борис Федорович справляется. Головным опекуном станет.

В знак благодарности за лестные слова, митрополит слегка поклонился Захарьину. Гордо, с чувством выполненного долга пошел к дверям. В них столкнулся с царем Федором. Тот перегнулся через его плечо, крикнул Ирине:

– Такой пирог с малиной вкусный, а ты все здесь сидишь. Сам все съем!

Митрополит вспомнил, что оставил посох у стола, вернулся, подмигнул Захарьину:

– Так-то. Правильно по поводу регентства решил. Вовремя отступить-не значит проиграть.

Когда он ушел, Ирина сказала Захарьину:

– Ты, Никита Романович, на меня можешь теперь рассчитывать. Все сделаю, что просишь. Напиши, рассмотрю. Пойду, утомилась.

– Спасибо, царица.- Боярин Захарьин низко поклонился вслед уходящей Ирине.

Оставшись один в кабинете, потрепал черного кота за ухом, прошептал: "Мы еще поглядим- кто у кого опосля просить будет".

В тот же день, на обедню, к разбойному приказу на Варварке подогнали несколько крытых повозок. В каждую из них с почтением, под руки усадили князей Шуйского, Мстиславского, Голицына и Воротынского. Перед этим дьяк Самохин зачитал им царский указ о прекращении дознания по делу о попытке отравления боярина Бориса Федоровича Годунова и за неимением претензий с его стороны, отпустить домой. Иван Федорович Мстиславский не верил своим ушам, а после оглашения указа, разрыдался от счастья. Иван Петрович Шуйский кряхтел, сопел широким носом- знал, что освобождение- не просто так, что-то за ним последует. Не тот человек Борис, чтоб простить. Но что задумал? Впрочем, особо сейчас ломать голову над этим не хотелось. Он тоже уже приготовил себя к самому худшему и освобождение стало для князя поистине божественной, нечаянной радостью.