Вскоре в избу ввалился улыбающийся Федор Лопухин. Увидев знатное общество, сорвал шапку, поклонился.

– Ну как, где?!- нетерпеливо спросил князь.

– У меня,-похлопал себя по груди, не переставая широко улыбаться Лопухин. Вынул свертки, протянул Ивану Петровичу.- Одно письмо Елизавете, якобы от государя Федора Ивановича, другое австрийскому Фердинанду от Годунова.

– Молодец!- приобнял князь Лопухина. Начал было разворачивать одно из посланий, но Федор его остановил:

– Не знаю точно, какое писано пропадающими чернилами. Забыл. Развернешь и вскоре ничего нет. Один раз токмо прочесть можно.

Бояре закашлялись, торговые зачесались, кто-то засопел.

– И что же теперь делать?-спросил Дионисий.

– Ничего неблазного, светлейший. Откроем сии послания завтра в Боярской думе. Все убедятся, что Бориска вор, и того хватит. А там пущай словеса с бумаги пропадают.
– Молодец,-похвалил он Лопухина еще раз.- Все ли гладко прошло?

– Гладко.- Федор провел ребром ладони по горлу.- И ахнуть не успели.

Прошло действительно все гладко. Когда ночью в тверском кабаке вроде бы все перепились до неузнаваемости, стрельцы что сопровождали Кашку и Лопухина, спокойно связали стрельцов, что были приданы Губову и Захарьину. Федор во хмелю перед этим кричал, что он Иуда, что купил его, как последнего божевольника за "тридцать сребреников" князь Шуйский. Бросил полученный от него перед отъездом рубль в стенку, плакал на плече сначала у Губова, потом у Кашки. Говорил, что бросит проклятущий, злой мир и уйдет в монахи. Его утешал Федор Лопухин. А потом, когда Кашка, Губов и Захарьин уснули, Лопухин помогал стрельцам вязать их товарищей. Вместе с целовальником их заперли в чулане. Затем Федор спокойно обчистил Василия и Дмитрия, забрал нужные письма.

– Порешить их?-кивнул на спящих от вина и сонного зелья, щедро подсыпанного в кружки, один из стрельцов.

– Я тебе порешу,- показал кулак Лопухин.- Они мне живые надобны. Везите в Мытище, местный воевода предупрежден. Я же во весь опор в Москву.

В Грановитую палату набилось полно народу- и думные бояре, и земские, и думные дворяне и думные дьяки. Всего человек пятьдесят. Причем сидели не как обычно- бояре справа от трона, дворяне и земские- слева, а вперемешку. Гудели, ожидая такого, чего давно уже на Москве не было- потехи с разоблачением родовитого человека, да ни кого-нибудь, а самого брата царицы Ирины Бориса Годунова. Да, чрезмерной воли набрал себе "татарин" в последнее время, многие от него стонут, а ему хоть бы что. И царица...неведомо когда народит и родит ли вообще. А нужна ли пустая баба царю? Сам же государь шибко болен. А не отравили ли его злодеи, те же Годуновы? Ох, род проклятущий. Ежели бы Федор не любил Ирину всем сердцем, давно бы под корень их семейство следовало извести. И куда раньше смотрели!

Дворецкий призвал народ к тишине, постучав тяжелым посохом по начищенному до блеска каменному полу. Вперед вышел разодетый, как павлин Иван Петрович Шуйский- песцовая шуба до пят, накидка шелковая вся в жемчугах, шапка чуть ли ни маномахова . Его старческие глаза сверкали звездным блеском, кончик длинного носа от нетерпения подергивался. Он почесал лоб, поднял руку с двумя свертками.

– Вот!- помахал он ими.- Это доказательства низкого и подлого злодейства боярина Бориса Годунова. Его здесь нет, видно, боится. Но ничего, более никуда не денется и за все ответит.

Князь рассказал что написано в письмах Елизавете и Фердинанду. Бояре и дворяне заохали, заахали. Кто-то потребовал "немедля посадить Бориску на кол" или "сварить на торговой площади в кипятке, а мясо бросить собакам".

Двери палаты широко открылись, в них степенно, с высоко поднятой головой вошла царица Ирина Федоровна. Она опиралась на золоченый посох, шлейф ее длинного платья поддерживал карлик на кривых ножках. По левый локоть-дворецкий, по правую-ключник.

Все встали. Ожидали возможного появления и государя Федора Ивановича. Но он не появился. Ирина Федоровна не торопясь опустилась на царский трон, поправила шапку с горностаевым обкладом, махнула палкой. Бояре и дворяне опустились на лавки вдоль стен. Остался стоять только Шуйский.

– Ну, Иван Петрович, сказывай теперь и мне за что должен ответить мой брат Борис.

Шуйский низко поклонился царице.

– За воровское злодейство, Ирина Федоровна.

– В чем же то злодейство?

– Написал австрийскому эрцгерцогу письмо, в котором попросил для тебя нового мужа. А Федор де неспособен дитя зачать царице, умалишен и вскорости помрет.

– Федор Иванович поправляется, вскоре должно на ноги встанет. А мне другого мужа не надобно.

– Так-то оно так,-смутился Шуйский.- Но брат твой решил иначе...а потому...

– А потому дай-ка мне сие письмо.

– Оно...

– Что оно? При тебе послание?

– При мне.

– Не спрашиваю как добыл, верно опять через кровь. Ну так открывай.

Князь дрожащими пальцами развязал ленты на свертке, развернул. И открыл от удивления рот. На бумаге не было ничего, ни единого слова.

– Ну, читай,- поторопила князя Ирина.-Да покажи другим, что там написано.

Шуйский затоптался словно конь на водопое, встряхнул головой. К нему подбежали земские, засмеялись: "Так там нет ничего! Ну, Шуйский!".

Отбросив в сторону пустую бумагу, князь развернул другой сверток.

– А-а, это письмо королеве Елизавете, сочиненное без ведома государя самим Борисом. Так...

Князь читал, шепча слова себе под нос, и не верил своим глазам. Сглотнул.

К нему подошел дворецкий, забрал из рук письмо.

– Читай, разрешила ему Ирина.

Дворецкий начал: "Любезная наша сестра, добрая королева королев великой Англии, Елизавета..."

Чем дальше читал дворецкий, тем громче шумели на лавках.