— Прежние увлечения, да?

Заметил книгу, оставшуюся нераскрытой, сильнее сжал плечо, усадил на диван. Поручик уже не чувствовал нетерпения, гнавшего сюда. Он — мальчик, проказливый мальчик с прыгающей походкой, за что и прозван лягушонком.

— Разомкни же уста! Что ты — не рад? Ах датчанки, датчанки! Я угадал, Макс? Неистовые женщины...

— Вы шутите, дядюшка, — поручик с трудом возвращался в действительность. — Сказать вам, кто распалил датчанок? Вообразите — русский посол.

— Измайлоф-ф?

— Да. Азиатский шарм.

— Чем он ещё занимается? Ты же был нос к носу с русскими.

— Только две недели, дядя. Пока там сидит Измайлоф, они не опасны. Он неважный политик и затеи царя не одобряет. Вы же знаете...

— Допустим, пешка... Но двигает царь.

— Да, вот новость! Царь сооружает вавилонскую башню. Словечко английского посла... На редкость остроумный человек этот сэр Джордж. Судите сами — Измайлоф набирает всевозможных мастеровых. Отправил одного архитектора...

— Ты не пробовал учить русский?

— Нет.

— Напрасно.

Значит, Московия... Поручик, в сущности, предвидел. В дядиных письмах проскальзывали намёки. Что-то мешало спросить прямо, какая-то детская неловкость, отнявшая волю.

— Ты понял меня, лягушонок. Само собой, тебя не заставляют. Но подумай. Пока я ещё в седле...

Момент выбора наступил. Немедленного... Итак, неизведанная, пугающая Московия или...

— Вам виднее, дядя, — сказал поручик со смутной надеждой. — Испанское наследство будоражит всю Европу. Наш король в стороне.

— Да. Поэтому я не мог и заикнуться о тебе. Титулы он не разбрасывает.

Чёрт с ним, с титулом! Графская корона, сиявшая в мечтах на гербе, на минуту померкла. Страшно ехать к русским. Пусть не будет графа ван дер Элст. Жизнь дороже...

— Заслужить титул теперь не просто, Макс. Особенно тебе. Если, бы твоя мать не вышла за фламандца...

Было бы легче. А так — стараться надо вдвойне. Отказаться? Это может быть конец карьеры. Дядя скажет: «У тебя нет честолюбия, лягушонок. Тебе не дороги ни Фландрия, ни Швеция, но чего стоит человек, лишённый честолюбия?»

— Да-да, дядя... Конечно...

Бормоча, он поймал себя на том, что исступлённо колотит кулаком по колену. Дядя цепко, с неожиданной силой схватил за рукав, удержал.

— Твой отец верил в тебя, Макс.

Завещал служить, добиваться. Когда-то была в роду графская корона. Вернуть её. В огонь и воду ради неё...

— Проклятая Московия!

— У нас опасный противник! Опаснее, чем думают.

Дядина речь течёт спокойно. Макс заставил себя вслушаться. Опасный... Говорят, в Ингрии татары и казаки. Казаки, говорят, каннибалы. Или татары.

— Шлиппенбах пишет сюда... Принять меры надо безотлагательно, иначе трудно будет выбить царя из Нотебурга, из Ниеншанца. Просит убедить Карла. Королева тоже желает видеть его поближе к дому.

— Нашла невесту ему?

— Уже не помышляет... Эрос отступился от короля. Монашествует и в Польше. Ни одна женщина не вступила в палатку. Пьёт только воду.

— Одоление через воздержание, — рассмеялся Макс. — Заповедь викинга.

Он потянулся к «Атлантике» и отдёрнул руку.

— Милый мой, — улыбается Вреде. — Рудбек — учёный, каких Швеция не имела.

— Сады гесперид поместил в Стенбокене... Заставил Геракла рвать яблоки там... Таскать с севера райские плоды... Мешанина, глупость...

— Не горячись, лягушонок, — глаза сузились, смотрели из какой-то неизмеримой дали.

— Вы верите, дядя?

— Король не терпит нападок на Рудбека. Со мной не стесняйся, но при посторонних...

— Его величество верит до сих пор? — нервный смех раздирал Макса. — Не может быть.

Взгляд графа фон Вреде, министра, остудил его. Поручик вскочил, ибо дядя поднялся, запахивая халат, неловко искал концы пояса, чем-то недовольный.

— Идём, — услышал племянник. — Не погнушайся нашим обедом. Нашей шведской салакой... В Эстляндии я накормил бы тебя получше. Боюсь, там пирует царь.

«Клотильда» солнечной ночью огибала Нордкап. Где-то прошумел шторм, крупная океанская зыбь колыхала судно. Медленно сходил в своё царство Нептун, вырезанный на корме, а русалка, несущаяся спереди, вздымалась, и каскады воды слетали с её грудей, с раскинутых рук. Доменико любовался в Копенгагене её телом — почти живым, из смуглого дерева экзотической породы, и теперь она видится ему, вторгается в сумрак каюты.