– Заткни свою грязную пасть!

– И не подумаю! Как еще можно назвать такую бабу, а? Которой не стыдно крутить шуры-муры на глазах у всех. Через два дня после смерти Шарлотты.

– Оставь Юлию в покое!

– Черта с два! Какой же ты подлый тип, Йон! Мерзкая свинья! – Последние слова Роберт прямо-таки проревел, размахнулся и двинул кулаком в солнечное сплетение Йона.

Йон согнулся, судорожно хватая ртом воздух, перед глазами заплясала красная пелена. Протянул руку в попытках на что-нибудь опереться. Что-то полетело вниз, острая боль пронзила ногу. Он нагнулся. Нащупал пальцами валявшийся на полу предмет, вцепился в металл, гладкий, тяжелый. Распрямился и вслепую ударил.

Несколько минут Йон неподвижно сидел на софе. Он рухнул на нее, когда из его руки выскользнул и со стуком упал болторез. Крепко зажмурив глаза, он заставлял себя ровно дышать – вдыхать через нос, выдыхать через рот, считая до трех между вдохом и выдохом.

Через некоторое время дурнота отступила, а шум в ушах сделался тише. Тогда Йон открыл глаза и уставился на противоположную стену. «Земляничный этюд». Картина, связанная с Юлией… Ярко-красный цвет… Желудок снова взбунтовался.

Йон закрыл глаза, встал и на ощупь двинулся к двери. Закрыл ее за собой. В ванной комнате подставил руки под струю холодной воды. Взглянув в зеркало, обнаружил на теплой серой рубашке пятнышки – маленькие красные брызги. Стянул рубашку через голову и бросил на пол. Белая майка оказалась чистой.

Он подошел к окну, раскрыл обе створки и высунулся наружу. Легкие обжег холодный воздух: опять вернулись ночные заморозки.

– Привет, Йон! – Внизу по тротуару шли под руку Верена и Манни, за ними плелась Лютта. Beрена подмигнула Йону, повернулась к дочери и демонстративно постучала по циферблату своих часов. Каждый вечер в пятницу Глиссманы ходили к итальянцу в «Тибарг» – непреложный ритуал.

Когда они скрылись на Кёниг-Хейнрих-Вег, Йон закрыл окно и опустился на табурет возле ванны. Холодный воздух привел его в чувство, к нему вернулась способность сосредоточиться и думать. Quidquid agis, prudenter agas, et respice finem [12] . Йон всегда ценил эту фразу.

Роберт мертв, это свершившийся факт. В ушах Йона еще стоял треск ломающихся костей; ослепленный яростью из-за «мерзкой свиньи», он потерял контроль над собой, ударил слишком сильно. Но все-таки это была именно вынужденная мера защиты и не что иное; он так и должен объяснить в полиции.

Впрочем, еще вопрос, поверят ли ему комиссар Маттисен и Землеройка. Или другие им подобные. Ведь Йон не располагал никакими доказательствами агрессии Роберта, не мог показать ни единой ссадины. Он встал, задрал майку и внимательно посмотрел в зеркало. В том месте под ребрами, куда попал кулак Роберта, кожа даже не покраснела. Что подумают в полиции, когда Йон сообщит о втором за неделю происшествии с летальным исходом в своем доме? Ясно, что ему не поверят и заподозрят в умышленном убийстве.

Он опять рухнул на табурет. Перед мысленным взором пронеслись пугающие видения. Полицейские осматривают кабинет, уводят подозреваемого, сажают за решетку. Допросы, бесконечные допросы, громкий процесс, заголовки в газетах: «Учитель – хладнокровный убийца». На всеобщее посмеяние вытаскиваются подробности его личной жизни. Опрос свидетелей – соседей, знакомых, коллег. Разумеется, снова всплывет тема смерти Шарлотты, ее денег, его измен, ведь он отнюдь не всегда их скрывал. Даже в том случае, если он будет оправдан, пятно останется на нем навсегда, semper aliquid haeret [13] . А уж о реакции Юлии страшно и подумать.

Йон вздрогнул, когда медленно и беззвучно открылась дверь ванной. Долю секунды он ожидал, что на пороге появится истекающий кровью Роберт. Но это оказался всего лишь Колумбус – кот пробежал по кафельному полу и вскочил ему на колени. Йон обхватил ладонями кошачьи бока и ощутил сквозь мех равномерное биение сердца.

Надо убрать труп, другого выхода нет. Но как? И куда? «Сосредоточься и думай! – приказал он себе, – ошибки недопустимы, prudenter agas. Et respice finem».

Кто может хватиться Роберта? После развода с Барбарой он жил один; с Бриттой, своей последней подружкой, истеричной редакторшей журнала мод, расстался еще до Рождества. Семьи у него больше нет, и, хотя круг его знакомых весьма обширен, общение с ними, равно как и с соседями, он свел к минимуму. Более-менее тесные отношения он поддерживал лишь с пожилой супружеской четой со второго этажа, но те часто уезжают в гости к трем своим детям, живущим с семьями в разных городах. Оставалась лишь студентка, убиравшая у него в квартире. Впрочем, Роберт недавно упоминал, что она трудится над дипломной работой. Йон вспомнил, что живет она в Ольсдорфе, а ее фамилия напоминает какой-то сорт сыра – эдам, гауда, бри… типа того. Уже около года она являлась каждую субботу и приводила в порядок квартиру Роберта; значит, пройдут как минимум пять дней, прежде чем его кто-нибудь хватится.

Сам Йон – единственный, кто в ближайшее время должен забить тревогу. Ведь он лучший друг Роберта, и многие – не только Глиссманы – знают, что в последнее время они виделись каждый день. Ему и придется заявить об исчезновении Роберта. Что делает в подобных случаях полиция, он не знал, однако маловероятно, что активные поиски начнутся немедленно. В любом случае для этого понадобятся веские основания, скажем подозрения, что его нет в живых.

Следующий момент – кто знал, что Роберт приходил к нему сегодня вечером? На такси он доехал лишь до кладбища, так что с этой стороны опасность не угрожает. Да, возможно, даже весьма вероятно, что Верена Глиссман запеленговала его приход. Но ведь Глиссманы вскоре ушли в «Тибарг», и Роберт вполне мог покинуть дом уже без них.