– Мой мальшик, сеффодня ты будишь играть Капитен! – папаша изобразил грубый акцент пограничных княжеств. – Это есть великий день! Мессир Анж Бижу, – заговорил он своим обычным хрипловатым тенором, – хвастун, враль, трус и пьяница. Одним словом, он великолепен! А как он воинственен, этот фанфаронистый драный пес! Какие у него крепкие худые икры и длинные неловкие руки. Блистательный неудачник! А как он трусливо рычит на Флоримона! Мечта! Сказка! А эти черные усы торчком, жесткие, как проволока! А эта длиннющая рапира!

О, какая великолепная роль! О такой роли мечтает каждый актер, мой мальчик.

Я с сомнением оглядел одеяние Капитана. Да уж… прямо все мечтают.

– В первой сцене, – продолжал папаша с воодушевлением, – Бижу входит весь важный, напыщенный, покручивая ус. И вдруг спотыкается, летит кувырком – очень смешно! Публика животы надорвет, мой мальчик!

Скорее всего. Вообще-то я хотел сыграть нечто более трагическое. Скажем, принца Гелебона, который возвращается из дальних стран и узнает, что король-отец отравлен, трон занял дядя, а матушка принца делит с новым королем постель. И конечно… тот момент, когда появляется призрак отца и говорит: меня отравили. Очень сильно.

Я тогда подумал: самое забавное было бы – сыграть Капитана Бижу как Гелебона. Комического персонажа без постоянной буффонады и корчения рож. Без обычного переигрывания, когда слюна летит на зрителей. Серьезно, с серьезным лицом…

Ведь это – животы надорвать. Взять человека. Он ведет себя как принц Гелебон, а на самом деле он по сути – Бижу, хвастун, трус и дурак. Его манеры не отменяют того, что он Капитан. Идиот с серьезным лицом и трагическим флером. И пьяница, конечно. И чем больше он пьет, тем становится трагичнее – и смешнее…

Да, было бы здорово.

– Дайте свет.

Человек с фонарем приблизился. Я поднял голову, прищурился. Против света силуэты людей казались черными и размытыми.

– Ваше оружие, граф… будьте добры, – сказали мне. А голос-то знакомый.

– Что?

– Ваш пистолет. Дайте его мне.

Я пожал плечами.

– Зачем?

– Это лейтенант Кегнит, мессир граф. Мы с вами сегодня встречались… помните?

Еще бы не помнить. Я моргнул. Попытался сфокусировать взгляд. Лицо говорящего уплывало, потом снова возвращалось.

– А, это вы. П-помощник коменданта…

– Совершенно верно. Так вы позволите взглянуть на ваше оружие?

– Ловите, – я перехватил пистолет за основание ствола и подбросил. Он взлетел по дуге. Белобрысый солдат шагнул вперед и ловко поймал оружие. Я смотрел, как он взводит курок и направляет оружие в небо. Щелк. Разряжен. Белобрысый молча кивнул и передал пистолет Кегниту. После короткого раздумья тот вернул оружие мне.

– Благодарю вас, граф. Теперь расскажите мне, что здесь произошло. Из соседних домов слышали крики. И выстрелы.

– Крики? – повторил я. – Ах да, крики… Ничего вроде не было. Не знаю. Может, кто и кричал.

– А выстрелы? – Кегнит был само терпение.

– Здесь. Паршивые картины. И портреты эти… вы были в доме?

– Приходилось.

– Тогда вам не нужно объяснять. Я не сдержался. Глупей не придумаешь, я знаю, но… Терпеть не могу плохие стихи и бездарные картины.

Кегнит наклонился и внимательно посмотрел мне в глаза. Выпрямился. Поверил, нет? Помощник коменданта помолчал.

– Они сопротивлялись? – спросил он наконец.

– Кто?

– Портреты, – Кегнит смотрел с насмешливым сочувствием. – Я вижу, они вам здорово вмазали по челюсти. Синяк просто загляденье…

Я дотронулся до скулы. Хаос, верно! Я и забыл. Чертов прыгун хорошенько меня приложил – когда открываешь рот, будто что-то мешает сделать это как следует. Левая щека опухла.

– Твари! – сказал я. – Не поверите, капитан, просто твари…

– Понятно.

– Женщины, – сказал я. – Это исчадия ада. Они вынут тебе сердце… – я показал скрюченные пальцы, которыми они это сделают, – не задумываясь. Это в их природе, верно?

Кадык у меня дернулся. Я потянулся за бутылкой.

– Сколько вы выпили, граф? – спросил Кегнит.

Я мотнул головой, и едва не потерял равновесие. Хаос, надо осторожнее. Лицо Кегнита норовило уплыть куда-то вбок.

– Ерунда. Сущая ерунда. – Я выпрямился, горлышко бутылки под пальцами было мокрым и теплым. Я отхлебнул. Вино оказалось приторно сладким. Поперхнулся. Закашлялся.

Вино полилось на рубаху.

– Тьфу, зар-раза! – я попытался вытереть. Бесполезно. По груди расползалось мокрое пятно. – Черт!