Воскресенья проводят веселой компанией. Кароль оглядывается: Хеня, Люцина, Лёня, Сергей, Иосиф, Зина, Нюра…

Уже привыкли друг к другу, не загадывая наперед, доверясь первой приязни.

Когда дорогой разбиваются на парочкп, Кароль норовит подхватить Зину, но задумчиво–медлительный Иосиф — мокотовская выучка — опережает. Бог с ним. Каролю и с Нюрой неплохо, совсем неплохо.

— Прошу в «Олень»!

— Денег–то хватит? — задиристо оборачивается Зина.

— Складчина, — бодро отвечает Кароль. Он недавно узнал от Сергея это слово и еще не справляется с ударением.

— Когда–то я приглашу вас в ресторан, тебя, тебя, тебя, — он срывает с головы кепку, — самый… прекрасный ресторан. Будет играть музыка. Каждый получит обед, какой хочет…

Сергей произносит одну из своих непонятных фраз:

— Мелкобуржуазное перераспределение собственности…

— А пока что, — Каролю не сразу приходило нужное русское слово, он подыскивал что–нибудь подходящее либо перестраивал фразу, — пока что будем пить кофе на складчину.

Воскресные посещения «Оленя» — затея Кароля.

— Будем считать финансы, — Кароль снял кепку, поднял воротник демисезонного пальто, подул на посиневшие пальцы. — Как в костеле, кому сколько не жалко. Прошу…

Он приплясывал на морозе. Но продолжал, по словам IIюры, давить фасон.

— Можно… делать заказы. Так? Девочкам по тястку [7]. Прошу. Сереже кулебяка. Ты, Ося?

Иосиф мечтательпо закатил глаза.

— Хотел бы маленький крендель, на котором было бы порядочпо мака.

— Многого хочешь, Оська, — усмехнулся Сергей.

— Когда кончится война и все приедут ко мне, к нам с Каролем в Варшаву, моя мама угостит вас струделсм. Это нельзя описать словами. Это когда очень много очень сладкого мака с орехами и чуть–чуть теста…

— Куку–маку, не хочешь? — перебила Шора. — А тебе кулебяки, — она принялась за Сергея. — Не изволите ли, господин хороший, калачи от Филиппова? Сливочек взбитых от Чичкина и Бландова не желаешь?

Москву придавили тяжелые ноябрьские тучи. На окаменевших, стеклянно хрупких сокольнических дорожках затвердел первый снег.

Иногда Кароль с Иосифом и Сергеем ждали своих девчат на Стромынке. Варшавская трикотажная фабрика братьев Пруссак обосновалась — смешно сказать — в трактире Фирсова.

Пока девочки кончали смену, парни курили махорку и вели сугубо мужской разговор — ругали на чем свет стоит воину.

Кароль чувствовал: надвигается что–то новое, разительно непохожее на все прежнее. Царя свергли. Улицы бурлили речами и песнями, гневными толпами.

Одни ораторы звали к войне до победы, другие — к немедленному миру.

Кароль прислушивался: каждый вроде бы прав. Пока его не опровергнет следующий. Иные ораторы читали с газетного листа речи Керенского. Не слишком ли красиво и многословно для правды? Он испытывал бессознательное недоверие к цветистому слогу.

После митинга ветер разносил но площадям обрывки газет, листовки, бумажки от конфет.

Дворники еще носили белые фартуки и надраенные бляхи, но уже не подметали улицы.

На «Проводнике» была крепкая большевистская ячейка, красногвардейский отряд.

На каком–то митинге Кароль, прислушавшись, уловил польский акцент. Выступал солдат в шинели, накинутой на узкие плечи. Бледное лицо с белесым пушком, мягкие русые волосы, падая, закрывали уши.

Кароль протиснулся ближе, дождался, пока оратор кончит, подошел, назвался. Тот пожал руку.

— Варшавянин? Я тоже с Воли. Приходи завтра к Рогожской заставе.

Все–таки хорошо, что с Воли, подумалось Каролю.

Назавтра белобрысый солдат выступал перед работницами Рогожского района. Кароль перехватил его на выходе.

— Л, земляк… Прости, спешу… Заглядывай в чайную возле Сухаревки. Спроси Стаха.

Вытащил из кармана шинели свернутую в трубку газету.

Впервые после Варшавы перед Каролем печатный польский текст. Он прочитал «Трибуну» от первой строчки до последней. Даже песню, которую когда–то слышал и за которую еще недавно судил военный трибунал.

Штыки примкнуть! Под флаг червонный!

Пусть кровь рабочая кипит.

На бой, рабочих батальоны!