Ну, все. Теперь все стало ясно. Генштаб вздохнул с облегчением. «Мы сделали это!» — сказал Устинов и наградил двадцать генералов Орденом Военной Хуйни Первой степени. А что? Мужики не зря столько радиации на ветер пустили.

Удивительно, что о событиях на Тоцком мало знали в стране. Но, между прочим, это еще и потому, что большая часть из покалеченных Жуковым бойцов, этих шестидесяти тысяч облученных молодых мужиков, исчезла потом. Растворилась, будто ушла в никуда вместе со своими бэтээрами, танками и самолетами. Может, в самом деле так и было. Твой дед — живой свидетель — никогда не рассказывал подробно о тех днях.

— А чего ж, было дело, — только и говорил Егор Иванович, если бабка позволяла ему выпить рюмку, — поставили нам задачу по поддержке связи мотопехотного полка. Ну, вот мы ее и выполнили. Вот так дело было, — потом он молчал и застенчиво добавлял: — А по чести говоря, помню я немного — черное, белое и пурпур. И жуки из ножки атомного гриба летят сотнями, — он скалил в беззубой улыбке белые десны. — Жуки, внучок! Жуки колорадские!

Дойдя до этих заветных слов, связист всегда умолкал и выпивал вторую. И даже если его очень упрашивали рассказать подробнее, все повторял про черное, белое и пурпур и иногда про жуков, которые разлетались в разные стороны.

Черное, белое и пурпур — для тебя, Иван Иванович, это нечто вроде мантры. А в жуков тогда ты так и не поверил. Списал на путаный ум деда, целыми днями мерцающего на своей печи…

В небе появляются первые звезды. В роще за блокпостом заливаются соловьи.

— Я уже три раза звонил Шурику и Тимошке, Алексея набирал, Костю, — сообщает Федор, деловито подкуривая забитый травкой «кораблик» без имени, — никто не отзывается. И дома у Тимошки никто не отвечает. Чудно.

— Мало ли, — отвечаешь ты, Иван Иванович.

Не знаете вы, что Шурка с Тимошкой догнивают в посадке под Луганском. Тело Костика вчера сожгли в мини-крематории у самой границы. Только Алексей, кадровый офицер спецназа, выскочил. Хотя и не туда, куда хотел бы. Он был тут вроде советника, обеспечивал планирование и работу особой группы. Уральцев привлекал пару раз. Неплохой парень. В плену ему пришлось тяжеловато. Недавно показали по украинскому телевидению. Узнать его, конечно, непросто. Скажем так, мудрости в глазах прибавилось. Характерно, что теща с женой от мужика отказались, взяв за это двушку в центре города. Журналистам, приехавшим из Москвы, сказали буквально следующее:

— Ничего не знаем! Нашего Алексея мы в прошлом году еще похоронили! Можем и могилку показать. А этот, что по телевизору, — подставное укропское рыло!

Что сказать? Хороший гешефт — он и в Екатеринбурге хороший гешефт.

Над вашими с Федором головами ярко вспыхивает метеор, пронзающий украинское небо. И здесь впервые в твою голову, Иван Иванович, закрадывается мысль, что Украину спасти, скорее всего, еще и можно. А вот вас с Федей, независимо от результатов кампании, спасет только превентивный ядерный удар. Ты, Иван Иванович, улыбаешься печально. Откладываешь в сторону автомат. Куришь в кулак. Недоуменно разглядываешь огромное звездное небо, одновременно, будто в перевернутой перспективе, видишь прожитую тобой жизнь.

И тебе, Иван Иванович Иванов, до одури хочется услышать гром и вместе с ярко-пурпурным грибом подняться навстречу стратосфере, ощущая холод, равнодушие и полную тишину.

— Не грусти, — говорит Федька, всегда остро чувствующий твое настроение. — Завтра на отдых — и сразу же в баню!

— Будто тут имеется? — поднимаешь ты брови.

— Узнавал! «Пятый Рим» называется. Говорят, приличнее заведения просто нет!

* * *

Не раскрывая глаз, слушая затухающую канонаду, Лиза припоминала вчерашний день. Гредис и Вересаев повезли в детский дом еду, купленную на деньги «Пятого Рима». Похмельные, но радостные, загрузили «Опель» Николая до самой крыши. Ее с собой не взяли, потому как места не было. Но Лиза не осталась в стороне от добрых Z-дел. Переговорив с Вороной, сварила кашу с тушенкой. А потом до вечера ездила по округе на велосипеде с бидоном и кульком пластиковых мисочек и ложек, кормила животных и стариков.

Голодные, несчастные, они порой уже ничего не просят. Иногда просто лежат или сидят на припеке, благо весна, ждут смерти. Понимают: людям не до них. У людей нет денег, ума, совести. Люди сами нуждаются в помощи или хотя бы в том, чтоб снаряды не падали на городские спальные районы. Мира требует Z. Понимания. Простых хороших слов.

Старики улыбаются, принимая кашу. Одна старушка ее всегда крестит. Говорит:

— Храни тебя Господь!

Берет пластмассовый стаканчик с кашей и в первую очередь кормит старую, как и сама, кошку, лежащую у нее на коленях.