— К нам в основном попозже приходят, — пояснила она, приняла деньги и выдала два чека. — Проходите на второй этаж.

В раскрытые фрамуги врывался ветер. Шкафчики оказались аккуратны и вместительны. Полы идеально вымыты и отполированы ветром до блеска. В шайках, подвешенных под потолком, ожидала холодная вода. Дубовые веники пахли чистотой. В парилке встретился всего один любитель пара — хмурый атлетически сложенный мужик, судя по скупым репликам, офицер спецназа. Впрочем, у него своя баня, у вас своя, Иван Иванович.

Пар — сухой, легкий. Любые мысли выдувает моментально. И слова умирают в пару, не успев родиться. Не о чем говорить, и незачем. Говорить нужно было раньше. Сейчас нужно дышать ртом, втягивая жар, аккуратно снимать пот жестким сухим полотенцем, прикрыв глаза, слушать, как поет пар в трубах. Камней здесь нет, но и без камней чудесно. Главное в парилке — отлаженная вентиляция. Если дышать нечем, не та радость. В духоте, конечно, тоже чистота придет. Но вялая, без должного драйва.

Федька достал из рюкзака бутылку после первого захода, но ты покачал головой. Если париться, то уж делать это на совесть. Брат с бутылками прошел в каморку к банщику — жилистому лысоватому мужичку с бесстрастными коричневыми глазами.

У того нашелся, конечно, холодильник, где водка могла подождать, пока вы наберете полетность мысли.

Посидели, отдышались, пошли снова, но теперь уже с вениками. Ты закрывал глаза от наслаждения, выпаривая из себя первую, вторую, да и третью мировую. Трех жен к чертям собачьим. Да и последнюю, четвертую, вместе с ее упырями, из которых тебя отдаленно напоминали только те, что рождались в нечетные годы. Выпаривал боль, страх, ненависть. Совесть. Ее гнать труднее всего. В пару только и оживает. Но смотря, правда, в каком. Если открыть вентиль до конца, в густом обжигающем белесом тумане голос ее станет слабеть. Минут через пять она вздохнет устало, сложит крылья, опустит кривой черный клюв в шайку с ледяной водой и закроет глаза.

После пятого захода выпили первую под холодное мясо, принесенное с собой. Банщик, равнодушно поглядывая на вас, меланхолично протирал пол. После шестого захода пили с лейтенантом-спецназовцем. Ты так и не запомнил, как его звали. Какая разница. Потом он ушел в парилку. Однако когда вы явились туда с двумя бутылками холодного пива, прожаренное помещение оказалось пустым.

— А где этот, крутой?! — спросил Федя, усаживаясь на самый нижний полок. — Кому мы пиво-то несли?!

— Какая тебе разница? — пожал плечами Иван, слегка прикрутил вентиль, лег на полок и закрыл глаза. Пар слегка утих, перестал жечь. Хмель смешивался с ненадолго обретенной чистотой, придавая существованию некоторую истому.

И тут ты, Иван Иванович, открыл глаза и внезапно увидел рядом магистра Йоду из «Звездных войн» — единственного фильма, который ты мог смотреть в любое время дня и ночи. Мохнатый карлик с печально обвисшими ушами сидел в профиль к тебе и барабанил шестипалыми пальцами по зеленоватым коленям. Федя лежал на полу сразу под вентиляционным отверстием, скрутившись калачиком, и тихо похрапывал. Трубы гудели. Градусник на стене показывал пятьдесят пять градусов по Цельсию. Пот сделался холодным. Хмель скомкался и потек из головы вертикально вверх тонкой ртутной струйкой.

— Если ты я не против, возьму?! — вопросительно проговорил Йода, указывая на стоящие у ног Феди две быстро нагревающиеся бутылки. Не дождавшись ответа, схватил одну, сковырнул крышку и припал. Сделав знатный глоток, протянул бутылку тебе, Ваня, и ты не посмел отказаться. Запрокинув голову, влил в себя остатки горьковатого пойла, отчаянно надеясь, что с последним глотком пропадет наваждение. Но оно не пропало.

— Будем ну что делать, Иван? — поинтересовался магистр, повернул голову к тебе, и ты обомлел, заглянув в его продолговатые сиреневые глаза, не имевшие даже намека на зрачки.

— Не знаю, — честно ответила твоя голова.

— Плохо, Иван, вот, скажу я что тебе, — покачал головой Йода, взял вторую бутылку. Сделав глоток, протянул ее тебе. И ты выпил до дна, отчетливо чувствуя скользкое прохладное стекло горлышка, горьковатый вкус пива, гудение труб, пот, стекающий по животу, плечам, груди и бедрам. Со вторым глотком хмель из тебя вытек окончательно. Вместе с жаром. Стало холодно и тоскливо. Поставив пустую тару у ног, осторожно посмотрел вправо и увидел уже не зеленого шестипалого карлика, но своего деда — капитана связи Егора Иванова. Он сидел в потасканном довоенном пиджачке, улыбался, щуря белесые глазки, растягивая бледные губы и, как водилось за ним перед смертью, вкрадчиво мерцал.

— Здравствуй, внучок, — голос у покойного был молодой и звонкий, — вот и свиделись. Рад, рад свиданию! А ты, смотрю, удивлен?! Оно и понятно, мертвец, да давний, — радость небольшая. Но я ненадолго. Пару вопросов к тебе имеется. Вопрос первый. — Связист задумался над формулировкой. — Что ты, сука такая, в Украине делаешь? Тебе что, падла, на родине места мало?! Или там повоевать не с кем?! — Дед выждал минуточку, весело оглядывая мокрое, подрагивающее от переизбытка чувств тело внука. — Чего молчишь, уродец?! Говори что-то, а то ведь долго сидеть придется. Я по причине смерти терпелив стал сверх всякой меры. К тому же и впрямь интересно, остались в твоей голове мозги или только оцифрованная кремлевская жижа? Ну что, сукин кот, не рад, что ли, деду родному?!