В Сибири и на Дальнем Востоке о Сергее Лазо слагались легенды. Интервенты и белогвардейцы понимали, какую опасность представлял для них этот человек, и потому, используя все: деньги, провокаторов и сыщиков японской и американской разведки, — охотились за ним и за его женой. За его голову была обещана крупная сумма. И в конце концов вероломно заманили в ловушку и расправились — жестоко, инквизиторски.

Казалось бы, острота события той поры могла притупиться. Однако, читая роман, испытываешь досаду, переживаешь за трагический финал. И думаешь: не будь Лазо так доверчив, так отчаянно смел, мог бы не попасть в руки японцев. Ведь он должен был разгадать коварство и хитрость самураев, их прислужников. Если бы, если бы… Это как в детстве во время демонстрации кинофильма «Чапаев» мы, мальчишки, кричали уснувшим в дозоре часовым: «Не спите! Рядом беляки!» Как нам хотелось, чтобы Чапаев доплыл до противоположного берега Урала! Ведь ему оставалось совсем немного…

Вот так и Лазо…

Всего двадцать шесть лет прожил Сергей Лазо. Жизнь этого замечательного человека была как молния — короткая, ослепительная.

В. МУРАТОВ

В жаркий июньский день 1897 года почтовая карета, курсировавшая раз в неделю между Бельцами и Орхеем, как в старину называли Оргеев, остановилась на дороге, уходившей на Новые Езорены. Из кареты вышел человек лет тридцати, с бледным, болезненным лицом. Он был в брезентовом плаще, в соломенной шляпе, спасавшей от палящих лучей солнца, и с маленьким саквояжем в руках. Оглянувшись, молодой человек направился к высокому холму, обогнул его с правой стороны и зашагал к небольшому хутору, стоявшему на пригорке между Новыми Езоренами и Николаевкой.

Барский двухэтажный дом, в котором доживал свой век старый помещик мадьяр Иштван Гасперши, стоял здесь с незапамятных времен. Гасперши весь день слонялся от скуки по заставленным обветшалой мебелью комнатам, на стенах которых висели истрепанные гобелены с вытканными на них охотниками и гончими собаками.

Ни на одной из карт мира хутор, принадлежавший Гасперши, не был отмечен даже крохотной точечкой, но крестьяне Новых Езорен и Николаевки называли его по имени помещика.

Человек в брезентовом плаще степенной походкой прошел в кабинет хозяина и, учтиво поздоровавшись с Гасперши, отрекомендовался:

— Георгий Иванович Лазо, помещик села Пятры, что под Орхеем.

Иштван Гасперши протянул руку и прошамкал беззубым ртом:

— Знаю, знаю, мне вас рекомендовал доктор Чорба.

Кишиневский врач Чорба, занимавшийся не столько врачеванием, сколько маклерскими делами, приносившими ему солидный доход, предложил Георгию Ивановичу, дела которого пошатнулись, продать свою усадьбу в Пятре и купить хутор Иштвана Гасперши.

Георгий Иванович придирчиво осматривал комнаты, прицениваясь к мебели, бродил по саду, заглянул в коровник, на конюшню и наконец приступил к деловому разговору.

— Я переведу вам деньги через Орхеевское кредитное общество, с которым у меня имеются денежные дела, — предложил Георгий Иванович.

— Предпочитаю получить наличными, — возразил Гасперши. — Кредитным обществам я не доверяю.

— Как вам угодно, — ответил Лазо.

Не Георгий Иванович, а именно Чорба был заинтересован в этом обществе, членом правления которого он состоял. Георгий Иванович лишь послушно изложил то, что ему внушил Чорба.

Сделка состоялась, и в августе, когда во всей Бессарабии стояла невыносимая жара, на хутор прибыли три кареты и десяток возов, на которых громоздились ящики и сундуки с домашним скарбом.

Из первой кареты вышла высокая, привлекательная женщина. Она была одета в серый дорожный костюм, из-под белой соломенной шляпы с отогнутыми полями выглядывали каштановые волосы. Георгий Иванович помог жене сойти, подав ей руку — она держала грудного ребенка, — и проводил в дом, накануне оставленный Иштваном Гасперши.

Вслед за женщиной с подножки кареты прыгнул четырехлетний мальчуган с черными глазами и, убедившись, что отец с матерью вошли в дом и позабыли о нем, побежал на скотный двор, оттуда к колодцу, а затем в сад. Новые места его увлекли, и он не слышал, как отец настойчиво звал: «Сережа! Сережа!», и только Сынион, служивший при Георгии Ивановиче на побегушках, разыскал мальчугана и привел домой.

Вскоре Георгий Иванович купил у соседнего помещика трех коров разной масти и черного быка с лоснящейся шерстью на боках.

В усадьбе появился управляющий Кржижановский с надменным видом и нафабренными усами. Сережа боялся его и не любил. Не любил он и его помощника Штефана Руссу, смотревшего на всех тяжелым взглядом. Впрочем, этих людей не любила и мать Сережи, Елена Степановна.

Из Николаевки пришла тихая и застенчивая украинка Анна Галузинская и нанялась в прислуги. Сережа сразу же привязался к ней и, забегая украдкой от родителей в людскую, совал Анне то пряник, то кусок сахара.

…Шли годы. Сережа подрос, стал крепким и бойким мальчиком. Подрос его младший брат Боря. У супругов Лазо появился третий сын — Степан.

Крестьяне Николаевки и Новых Езорен летом батрачили у Георгия Ивановича, называя теперь хутор Лазоя.

Серо и скучно протекала жизнь семьи мелкого бессарабского помещика Лазо.

За окнами догорал солнечный закат.

В этот час у Лазо обычно пили чай. За круглым столом, накрытым цветной скатертью, неизменно сидел гость из Оргеева или Бельц или сосед, такой же малосостоятельный помещик, как и сам хозяин. И почти всегда Чорба. Доктор носил широкий люстриновый пиджак, из-под которого выглядывал чесучовый жилет со свисавшей из кармашка золотой цепочкой с брелоками.