За что?
вернуться

Солженицын Александр Исаевич
Шрифт:

В 50-х гг. несколько стихотворений Юрия Галя появились в зарубежных альманахах, в 1990 г. — в Тарту в XI Блоковском сборнике. В замечательную книгу Тамары Павловны Милютиной «Люди моей жизни» (Тарту, 1997) включены воспоминания о поэте и его лагерные стихи. Справедливость требует вернуть русской культуре чистейший звук этой лиры, вдохновленной земной любовью и глубокой верой в Творца.

У жизни на краю

«Не надо милостей. Ни чуда, ни спасенья…»

Не надо милостей. Ни чуда, ни спасенья. Каких еще просить мне у Тебя щедрот? Пусть сердце не найдет в себе успокоенья И грешная душа бессмертья не найдет. Ты дал мне высший дар. Дар примиренной веры. Вся роскошь рядом с ним становится тщетой. И мы, своих судеб творцы и инженеры, — Ничтожный прах и тлен пред этой нищетой. Не от беды стоят вот эти спазмы в горле, И губы эту пьют солоноватость слез. Я слышу ангелов Мелоццо делла Форли, Они трубят на суд. Меня зовет Христос. 1943

«Ветер, ледяной простор и воля…»

Ветер, ледяной простор и воля, Дикое неезженное поле, Ледяная жгучая звезда… Есть где снам несбыточным сбываться, Есть где русской тройке разгуляться, Сердцу — надорваться навсегда. Разогналась тройка вдоль околиц, Плачет и тоскует колоколец, Дальше, дальше — дух не перевесть. А пространства русского начала Небо звездной пылью раскидало, Только не прочесть… 1944

«О ней, о детской, о напрасной…»

О ней, о детской, о напрасной, О человеческой мечте, О вечной, горестной, прекрасной, Всепоглощающей тщете Нам повествуют пирамиды, И лики строгие икон, И мрамор греческой хламиды, И руки тонкие Мадонн. Труды мечтателей в забвеньи, Бессмертья нету на земле, Но этот ветер вдохновенья… Но эта складка на челе… Немногое найдут раскопки Под слоем пепла и песка. Круты заоблачные тропки. Но это зренье за века… Заслышав пение пэонов, Парит над временем певец, Пред Божеством в земных поклонах Не знает времени чернец. 1944

«Я изойду счастливыми слезами…»

Я изойду счастливыми слезами. Меня не будет. Будешь только Ты. Ужели нет преграды между нами? Из всех препон последние сняты? О, Господи! Мне плоть моя любезна, А плоть горит. Но слезы не о ней. Ты мне сказал, что впереди не бездна, А сплошь сиянье благости Твоей. В слезах, в жару, прикованный к постели, Я в первый раз беседую с Тобой. Тебе ли мне не верить? При Тебе ли О плоти сетовать, о Боже мой? 1944

«В закате камень розовеет…»

В закате камень розовеет, Цветет на яблоне побег, Потерянная птица реет, В лазури тает человек. Дыхание все реже, реже, И побеждает синий свет, Свет розоватый, воздух свежий, Недолгий яблоневый цвет. Легко мгновенья исчезают, И на ладонь мужской руки Фарфоровые опадают, Еще живые лепестки. 1944

«Нас двадцать смертников в клетушке…»

Нас двадцать смертников в клетушке, К нам не доходит солнца луч, Но с нами Гете, с нами Пушкин, И дух наш светел и могуч. Как ночь — гремит ключами стража: «На двор!» — Проверка иль расстрел? Мы к этому привыкли даже, Никто пощады не хотел. Дни перед казнью. Будто роды, Мучительная благодать. Но приобщившихся свободы Уже ничем не запугать. Как Божий мир премудр и чуден! Высокая стена. Тюрьма. Внутри: свобода, правда, люди. Снаружи: рабство, звери, тьма. 1944

«Я знаю, как я мало значу…»

Я знаю, как я мало значу В сем мире, в бренной жизни сей. Последних сил моих не трачу, Чтоб что-нибудь исправить в ней. И песнь моя не с песней схожа, Пред музами не погрешу. Не стоны, чтоб мороз по коже, А вздох и выдох — я дышу. 1946–1947

«Морозы, зима, ледяная звезда…»

Морозы, зима, ледяная звезда, Как утро — горит зеленее смарагда. Что в том, что ломается жизнь звонче льда? — Правда. 1946–1947