Он купил бутылку манхеттена. С трудом они поймали такси и поехали по шоссе на Рейсен.

Он поглаживал пальцы Доротти. Они улыбались друг другу. Им казалось, что этот южный ветер несет запахи спелой пшеницы, которыми был напоен воздух в деревеньке над озером.

Они увидели впереди рой болезненно вздрагивающих огоньков, казалось, дрожат не они, а нагретый воздух. Это был Эванстон. Как только выехали за Эванстон, Герберт дотронулся до плеча шофера.

— Направо, вниз.

— К воде?

— Ну да.

Остановились на перекрестке, вышли из машины. Герберт нес сетку с бутылкой, пуддинг и коробку пирожных.

Тропинка, как ручеек, круто бежала вниз среди густых кустов с острыми иголками на ветках. Слева высился глухой забор, затянутый сверху колючей проволокой. На углу блестела лампочка, тусклый свет ее падал на тропинку и кусты.

Внизу виднелась голубая, почти бирюзовая вода. Лунный свет растекался по ее глади.

Спустившись по тропинке вниз, они уселись на берегу. Доротти поджала ноги и накрыла их краем юбки. Герберт выбил пробку и налил в стаканы вина.

— На, пей.

Она сначала пригубила, потом выпила все. Герберт один за другим выпил два стакана. Теперь они молча сидели, глядя вдаль и прислушиваясь к долетавшим звукам. Стук электрички напоминал о том, что уходит время. То в одну, то в другую сторону бежали освещенные вагончики. Когда поезд замедлял ход, грохот превращался в шум, как будто ветер сеял по улице листья.

Вдали справа молочно-розовое зарево повисло над Чикаго. Воды Мичигана только у берега серебрились в лунном свете, а дальше совсем сливались с ночью, приобретали свой обычный темный цвет…

Но самое главное было то, что пахло пшеницей, а когда ветер волной набегал с озера, тянуло гнилью, травой, водорослями.

— У меня голова кружится.

— Ну…

— Очень кружится, Герберт, держи меня.

Она оперлась о его ноги, и он привлек ее к себе, чтобы она могла положить голову ему на колени.

— Уедешь?

— Да.

— Жаль.

— Почему?

— Так.

— В бутылке есть еще немного, хочешь?

— Нет, у меня и так уже голова кружится. Как хорошо.

— А сейчас?

Он наклонился и коснулся губами ее щеки. Она не отвернулась и не спрятала губ, и он долго-долго целовал их, пока они не стали влажными, мягкими, усталыми.

Тогда она поднялась и сказала, что нужно возвращаться.

— Поедем в Уорренвилл.

— Что ты, Карл ночует дома.

— Ну и что?

— Не могу. Кто будет купать ребенка?

— Иди сюда.

— Нет, здесь — нет.

— Почему?

Но она не ответила и пошла по дорожке.

Он быстро догнал ее, да она и не собиралась убегать.

Они стояли, обнявшись, и вдруг услышали голоса.

Шли рыбаки на вечерний лов. Они сказали «добрый вечер» немного не так, как обычно говорят «добрый вечер».

— Если бы не Карл или если бы все сложилось иначе, я бы женился на тебе. Я всегда об этом думаю, когда смотрю на тебя.

— Ты поздно об этом вспомнил. Идем.

— Хорошо.

— Привези мне кирпичик из Колизея.

— Там нет кирпичей, там камни, и их сторожат.

— Ну, не привози ничего. Когда будешь целовать красивую девушку, подумай обо мне. Если вообще сможешь в такой момент думать.

— А ты передай привет Карлу. Хотел бы я быть сегодня на его месте.

— О! Тогда бы ты сначала читал книги, потом долго мылся в ванной, опять читал и в полночь заснул бы в своем кабинете.

— Так поедем в Уорренвилл.

— Нельзя. Кто знает, может быть, как раз сегодня он не захочет читать.

— Все это ерунда, галчонок. Вы чудные оба, и я очень вас люблю, хоть Карл и помешался на дальних полетах.

Потом, в вагоне, они уже не разговаривали. Оба чувствовали легкое опьянение.

Герберт прекрасно помнил этот вечер. Он не знал только, думал ли о нем по пути из Галифакса в Европу или возвращаясь с континента в Новый свет с его пошлой столицей.

Но разве это имеет какое-нибудь значение?

После возвращения Герберта прошло почти полгода.

Вместе с группой старших конструкторов он выполнял специальное задание. У фирмы были странные вкусы. Даже не вкусы, а капризы. Ее требования смешили конструкторов, забавляли, как забавляют родителей первые каракули детей.