— О Боже, — со вздохом ворчливо прервал епископа прокурор Монтинеро. — Когда эти умники-богословы начинают говорить, порой просто перестаёшь понимать, о чём идёт речь, — пожаловался он. — Что за абракадабру ты нагородил, Нелло?

Епископ окинул прокурора высокомерно-наглым взглядом.

— Дьявол есть, Лоренцо, — растолковал он Монтинеро, — он может явиться зримо, а может и привидеться больному воображению. Но если дьявол бьёт, он редко делает это своим лошадиным копытом, чаще — своей человечьей ногой, но может лягнуть и… чужой ногой. Понимаешь?

— А, ну вот, это уже яснее, понимаю, да, — обрадовался Монтинеро. — Но как определить, привиделся погибшему дьявол или явился реально?

— И если речь идёт о чужой ноге, — осторожно вклинился в высокоумный богословский спор подеста, — то чья это может быть нога, а?

Монсеньёр епископ снизошёл до ответа, чётко соблюдая субординацию.

— Ну, вообще-то, мессир Корсиньяно, не стоит предлагать дьяволу огниво. У него своего огня достаточно. Он может воспользоваться чем угодно. И трудно сказать, чья нога ему под руку подвернётся. Что до подлинности видений покойного мессира Линцано, Лоренцо, — его преосвященство повернулся к прокурору, — отличить игру воображения от игрищ дьявола post factum и post humum, увы, уже невозможно. Как инквизитор, я мог бы, допросив его, различить эти сущности, но сейчас… — он с сожалением развёл руками, давая понять, что последний шанс следствия постичь истину в этом деле безвозвратно упущен.

Альбино недоумённо слушал глумящегося над правосудием монсеньора епископа, при этом, осторожно поднимая голову, наблюдал за Фабио Марескотти. Сегодня его ничто не возмущало и не бесило, он никому не возражал, что до кривляний Квирини, то мессир Фабио, казалось, их вовсе и не слушал. Альбино понимал, что творится в душе этого человека. Марескотти не мог и не хотел показать свой испуг, что уже которую неделю сковывал его внутренности, но страх этот проступал в появившейся робкой осторожности движений, загнанности взгляда и порой читавшемся в нём потаённом ужасе. Он озирался, как обложенный охотниками затравленный волк, боязнь которого была тем сильнее, что он не видел и не чувствовал подкрадывавшейся к нему беды, не ощущал угрозы, меж тем как та, подобно арбалетной стреле, била прицельно и ни разу ещё не дала промаха.

Дни мессира Марескотти стали кошмаром, ночи — жутью.

Пандольфо Петруччи, выслушав изгаляющегося епископа, вздохнул и приказал подеста продолжить расследование, сам же направился, как понял Альбино, в обеденную залу, и вскоре в библиотеке не осталось никого, кроме писцов и переводчиков.

Монах уединился за своим столом и задумался над услышанным. То, что Баркальи не упомянул в разговоре с подеста о поручении, которое было дано Линцано Марескотти, могло объясняться как забывчивостью, так и тем, что Баркальи не придал этому разговору с братом особого значения. Намеренно ли он скрыл это? Альбино подумал, что нет. В памяти Филиппо этот эпизод мог запечатлеться только как свидетельство страха мессира Фабио, и афишировать его он бы не стал, — хотя бы потому, что был и сам испуган не меньше. К тому же это могло скомпрометировать лишний раз и мессира Марескотти, выдав имевшиеся у него намерения, а мессир Баркальи не стремился заводить лишних врагов. Но приходил ли перед смертью Линцано в дом Фантони? Это можно было бы узнать у Лауры Моско или у монны Анны, но зачем? Допустим, приходил, не застал Фантони и решил пока сходить к источнику. Почему нет? Но всё это ничего не объясняло.

Однако если до сих пор Альбино по большей части был уверен в том, что кару негодяев вершит меч Господа, сегодняшние странные слова Баркальи изменили это мнение. Монах подумал, что Филиппо подлинно поразили признания Линцано о явлении ему дьявола. Но насколько можно было верить этому признанию Линцано? Был ли дьявол-то? Слова же монсеньора епископа Гаэтано о дьяволе, при всей неприязни к нему Альбино, были верны и каноничны. И его преосвященство очень чётко сформулировал все возможные варианты: «если дьявол бьёт, он редко делает это своим лошадиным копытом, чаще — своей человечьей ногой, но может лягнуть и… чужой ногой». Но странным было именно то, что человеческих следов рядом с погибшими не было. Не было и следов копыт. По сути ничего не было.

Но епископ прав в том, что дьявол «не есть», а раз так, само отсутствие следов говорило именно о присутствии нечистого.

Альбино, после того, как был отпущен мессиром Арминелли, направился к палаццо Пикколомини и застал мессира Тонди покидавшим библиотеку вместе с неизменным Бариле. Он сообщил архивариусу последние новости, и тот в ответ безмятежно кивнул.

— Хорошо, что мы успели убраться оттуда, — спокойно сказал мессир Камилло, — я сегодня нигде не гулял, похоже, куда ни выйди — напорешься на труп. Это не радует: нам с Бочонком обязательно нужно прогуливаться перед сном.

— А вы верите рассказу мессира Баркальи о дьяволе?

На высоком челе мессира Тонди, усугублённом к тому же лысиной, не отразилось ровным счётом ничего.

— Епископ прав, — идиллически отозвался он, — либо это был дьявол, либо — бред больного воображения несчастного мессира Линцано. Мессир Никколо не был человеком праведным, смерти его друзей наверняка поразили его нездоровое воображение, возможно, он ощутил некое раскаяние и укоры совести, а, возможно, просто был до смерти перепуган. Дьявол часто мерещится грешным людям, насмехаясь, укоряя их в грехах и угрожая адом. Но, если вдуматься, сегодня это уже не имеет никакого значения, его преосвященство-то прав.

Кот Бариле звонко мяукнул на руках архивариуса, точно подтверждая эту мысль.

Альбино вздохнул и направился домой.