Он велел себе проснуться ночью, когда луна поднимется высоко и наступит час тигра — время, когда большие кошки охотятся на мелкую дичь, осмелившуюся выйти к водопою. Для солдата умение просыпаться до звука гонга было необходимым, не подвело оно и сейчас. С минуту он смотрел в темноту, пронизанную белым лунным светом, прислушивался к тишине, нарушаемой лишь негромким гудением загадочных предметов, встроенных в стену над изголовьем кровати. Затем откинул одеяло, спустил руки на пол, оперся на них. Акайо сильно ослаб, но все же ему хватало сил, чтобы удерживать вес своего тела, не падая и беспокоя сторожевые ленты. Нужно было лишь дотянуться до табуретки, стоявшей у ширмы, а для этого он собирался пройти через комнату, подобно стрелке городских часов, в которых центром циферблата стали удерживающие его ноги оковы.

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем он добрался до цели и смог положить голову на табуретку. Мышцы живота дрожали, из шва, который днем надежно замазали прохладным клеем, снова потекла кровь, оставляя темные пятна на белом полу. К счастью, табуретка оказалась на колесах, и ему не пришлось ни тащить ее со скрежетом за собой, ни переставлять, одной рукой опираясь о пол. Достаточно было отталкиваться руками, покрепче прижимаясь щекой к странному гладкому материалу, из которого было сделано сидение, чтобы через несколько мгновений бок Акайо снова коснулся кровати. Он извернулся, закинул на нее руку, вцепился в матрас. Извиваясь и пачкая простыни кровью, заполз на постель.

Несколько секунд он приходил в себя, придерживая свою добычу, норовившую укатиться на прежнее место. Легче от отдыха не становилось, вместе с кровью уходили силы, но он не смел надеяться, что сможет умереть просто от потери крови. Акайо сел, втащив табуретку к себе. Перебрался к изножью, встал, опираясь на окно, находившееся прямо над ним. Голова кружилась, но вполне терпимо, по животу текла кровь. Дрожащими руками Акайо поднял табуретку и обрушил на стекло.

Дикий вой отдался в голове бронзовым гонгом. Зажегся свет, на секунду ослепивший его. Акайо ударил снова, слепо моргая, с отчаянием глядя на стекло, на котором не появилось даже трещины. В коридоре бегали, он без всякой надежды ударил в последний раз. Искореженная табуретка выпала из слабых рук, Акайо пошатнулся, мир перед его глазами поблек, обесцветился. Он сам не понял, как вдруг оказался на постели. Над ним заламывала руки желтоволосая девушка.

Акайо закрыл глаза. Он снова проиграл.

Как ни странно, это происшествие ничего не изменило. Только пришел еще раз толстый врач, посмотрел внимательно на буйного пациента, блестя стеклами очков. Попросил больше не портить табуретки и не пугать медсестру. Акайо без всяких эмоций пообещал. Он уже понял, что выбраться из этой белой и чистой тюрьмы не сможет.

Первый учитель пришел ранним утром, когда обычно приносили завтрак, и принес две одинаковые тарелки с бульоном, в котором плавали куски светлого мяса и длинная лапша, слишком разваренная, чтобы считаться вкусной. Акайо уже начал привыкать к местной еде, одновременно более пресной и жирной, чем имперская. Поели вместе, молча. Акайо замечал, как изредка косится на него учитель, молодой мужчина, примерно того же возраста, что и его ученик. Когда обе миски опустели, учитель достал из большой сумки тонкий железный прямоугольник, коснулся его, и тот странным образом превратился в страницу книги.

— Ну что, начнем? На самом деле, наши языки не так уж сильно отличаются, так как принадлежат к одному семейству…

Когда через несколько часов учитель сменился уже знакомой ему худой женщиной, Акайо знал, что такое семейства языков, чем отличаются кайнский от эндаалорского и почему, несмотря на малые отличия в звучании, азбуки у них совершенно разные. Он помнил, что собирался учиться насколько возможно плохо, но разум сыграл со своим хозяином злую шутку, впитывая знания с пугающей скоростью. Слова, понятия, названия, география неизвестных ему земель, особенности этикета, смешно крохотные по сравнению с этикетом Империи, входили в него, как вода в давно проложенное русло, ложились свитками на полки библиотеки его головы.

Акайо мог бы притворится, что не понимает слов, не видит разницы между разновидностями времен и путает имя личное с семейным… Но, попробовав изобразить дурака на следующий день и поймав понимающий взгляд немолодой учительницы, покраснел до обритой макушки и оставил недостойные императорского солдата попытки казаться глупее, чем он есть.

— Неплохо, — спустя несколько дней скупо похвалили его учителя. — Словарный запас уже на уровне четырехлетнего ребенка.

Их ученик скрипнул зубами и лишь подозрение что его провоцируют, помогло ему не наброситься на словарь с удвоенной силой.

Акайо провел в плену полную луну, когда сияющая неприлично зубастой улыбкой медсестра принесла ему новую одежду, сняла ставшие почти привычными ленты с щиколоток и сказала собираться. Он больше не пытался разбить окно, но догадывался, что в его спокойствие вряд ли поверят. Пожалуй, он даже разочаровался бы, если бы поверили. Акайо до сих пор искал взглядом что-нибудь острое.

В процессе выписки его в очередной раз осмотрели, попросили написать несколько тестов и оценили крайне высоко во всем, кроме естествознания и высшей математики. Когда с него впервые за прошедшее время сняли не только хрупкий наушный переводчик, но и похожий на ошейник модулятор голоса, Акайо почти испугался. Все прошедшее время он учился с этим устройством, и теперь ему казалось, что он не сможет произнести ни слова на вражеском языке. Но не успел он подумать, что это, возможно, и к лучшему, как понял, что и так понимает все, что говорят экзаменаторы.

— Скажи что-нибудь, Акаайо, — попросили его, типично для эндаалорцев удваивая гласную. Он сам сказал им свое имя, но его все равно переиначили на местный манер. Он видел, что и в бумагах записан так, с двойной “а” — медсестра при нем меняла имя, зачеркнув строчку “номер б1927” и высунув от усердия кончик языка. Он не стал просить ее исправить ошибку.

— В эти дни цветение сакуры не несет покоя, — сообщил Акайо экзаменаторам, думая о том, имеет ли он право на данное отцом имя или стоило остаться номером. По крайней мере, родовую фамилию он не называл, а значит, и не позорил.