— Тео, у тебя все получится, — улыбается Илай. Старик с черной агонией в глазах, который играет соло из «My Friend of Misery» так, будто написал его он, а не Ньюстед, и сделал это еще в раннем младенчестве. — Ты всего, сколько там, месяц у меня занимаешься?

— Полгода.

— Да? Обалдеть. Видно, из-за химии и бухла у меня нелады с измерением времени, — пожимает плечами Илай. — В общем, все это неважно. Главное, что у тебя в сердце. Нет, я не туда полез. Гитара. Вот ты любишь свою гитару?

— Я? — Тео смотрит на зелено-белый «Fender» из набора «для начинающих». — Да, наверное. Да.

— Ни хрена ты ее не любишь! Не будь идиотом, это — кусок пластмассы. Швабра, мать ее. Поэтому иди к черту и купи нормальную бабу! Тьфу, гитару. Такую, чтобы, когда на нас свалится сраный Апокалипсис, ты бы первым делом жалел, что больше ЕЕ нет. Сейчас

— Теодор де Витт, вы признаны виновным в непредумышленном убийстве Рона Уиллера… Тео измучен до неузнаваемости. Он смотрит на родителей: ищет в их глазах надежду, прощение, хоть что-то. Но отец отворачивается, а мама снова начинает плакать. Прощай гитара, музыка, прощай дом и Джина. Прощай учеба и планы на будущее. Слышишь, Тео, «пшик»? Это твой мир стремительно сужается до размеров каменной коробки.

— Эй, красавица, зайдешь вечером? Тео идет по проходу между камерами. Взгляд в пол, пальцы вцепились в комплект тюремного белья. Молодой человек кажется совсем беспомощным. Раздавлен. Выжат. Обмяк внутрь себя, как лицо мертвого Рона. У одной из камер охранник останавливается.

— Серхио, к тебе подружка. Сосед — тощий латиноамериканец. Его голый торс покрыт цветными татуировками — тюльпаны и кресты, гербы, цитаты из Шекспира. Серхио без конца треплется о тачках, о жратве, об убитом брате — как какое-то мексиканское радио. Укор в глазах родителей. Вина, одиночество, мерзость тюрьмы — словно дьявольский интервал «тритон» в голове Тео. Ночью мысли захватывает тишина, и становится еще хуже. Вместо сна приходит невыносимая черно-белая картинка, этакий постер к фильмам Хичкока: девушка в ужасе кричит, на асфальте силуэт трупа, а Тео с мертвыми глазами курит одну за другой дешевые сигареты. Каждую ночь.

— … а мой брат и говорит: «Пойду к Мэри Джейн». Надо с ним было, но… — Серхио трет подбородок и отрывает кусок булки. В столовой душно, отвратно и от страха хочется забиться в угол. Тео словно утка, которой собираются вставить в задницу яблоко, вот только поваров несколько сотен. Встанешь в очередь не перед тем — оттрахают или прибьют. Повысишь голос — оттрахают или прибьют. Посмотришь в глаза… Даже странно, что Тео до сих пор цел.

— И прикинь — приходят ко мне копы, спрашивают о брате. Я им: «Вы бы лучше ту суку, что его убила, искали».

— Ты че, на меня смотришь?! — орет парень за соседним столом. — Голубок, а?! Микки спешит уткнуться в тарелку с непонятной жижей. Вроде бы ее можно есть, но только совсем-совсем не хочется.

— У нас в районе — пройди по улице: слева травой торгуют, справа — курят! И что, фараоны не знают? А все потому, что та сука белой была! Ничего личного, ты пойми, Тео, но сам подумай. Кто будет защищать латиноамериканцев? Хотя справедливость есть — говорят, этого гада повязали. Вдруг сюда попадет? Ох!

— Привет, Тео.

— Привет, Кейли. Басистка. Подруга Джины. Его единственная, кроме родителей, посетительница за месяц.

— Как ты тут? «Замечательно! Что за идиотские вопросы?!»

— Как там ребята? — страшнее всего услышать, что они играли без него. «Только не это, только не это!»

— Ничего. Передают тебе «привет», — слабо улыбается девушка. — Тео. Такое дело. Из-за всего этого, ну, мы должны тебя уволить из группы. Ты… мы не можем ждать пять лет. Ты уволен. Тео кажется, что к его голове приставили обрез и вышибли мозги, затем уложили обратно и снова жахнули — а вдруг во второй раз брызги будут красивее?

— Теоли, это же, — усмехается Тео. — Я вас собрал вместе. Научил. Ты даже играть толком не умела!

— Тео, я знаю. Но нам нужен гитарист.

— Я, — он откровенно не понимает, что сказать. — Мы могли бы как-нибудь придумать?

— Нет. Ты, — Кейли смущенно отводит взгляд, — ты, как бы, ну, немного достал всех. И… прости, Джина не придет.

— Да? — любимую «медузу» он не видел с вечера убийства. Ни звонка, ни письма, только ее незатихающий крик на той парковке. — Скажи, почему она сосалась с этим Роном?

— Тео…

— Нет, скажи! — он срывается на крик. — Я все пытаюсь понять и не могу! Почему Джина не придет?

— Тео очнись! Ты был весь в музыке, и ничего больше для тебя не существовало. И… ты убил человека! Помнишь? В глазах Тео мелькает жуткая тень, и лицо становится белым-белым, как погребальный саван.

— Каждую ночь. Ранее

— Робби, что ты делаешь? — спрашивает Илай. Ногой и чайной ложкой он продолжает отстукивать незамысловатый ритм.

— Я не Робби, он занимается после меня. Я — Тео.