Неожиданно громкое бульканье послышалось совсем рядом.

— Хлебни-ка моего старого Дэниэлса, — главный редактор был уже пожившим опытным человеком, — что-то ты, я гляжу, совсем расклеился.

Ледяной виски бухнулся и исчез в моей ледяной пустоте безо всякого следа.

— Так как всё-таки его зовут? Автора этой удивительной фотографии?

— Не его, а её, — вдруг прошептали мои, но как будто чужие мне губы, — её звали Анна…

В первый раз я увидел Анну одиннадцать лет назад в школе, где учился, в школе, которая была единственной на весь наш провинциальный крохотный городок. Я и сейчас прекрасно помню тот момент, когда перед началом очередного урока в наш класс вдруг вошла высокая нескладная девчонка в отглаженной, но не новой школьной форме, стоптанных ботиках и с топорщившимся из-за спины школьным рюкзачком. Она с пренебрежительным видом обвела взглядом весь наш класс уже приготовившийся к уроку и почему-то остановилась взглядом на мне, таком же нескладном с виду четырнадцатилетнем мальчишке, сидевшим в одиночестве за своей партой. Её взгляд прошиб меня насквозь не хуже удара электрическим током, и я даже не успел опомниться, как уже рядом со мной скрипнула скамья, а на парту грохнулся потрёпанный рюкзачок. И небесный голос сказал в моё правое ухо, — 'Привет. Я Анна, новенькая. Будем соседями, если не возражаешь?'. Возразить я ничего не смог, потому что сквозь меня вновь побежали электрические разряды, возвещая о пришедшей первой моей любви.

К счастью соперников в классе у меня не было. Нашим местным дон жуанам нравились девушки другого типа, обеспеченные, с выбеленными волосами, старательно копирующие собой гламурных моделей со страниц столичных журналов. Анна же, с её резковатыми чертами лица и чёрными, как безлунная ночь волосами, в этот тип не вписывалась никак, а её нарочитая независимость и прямота в словах отпугивала не только её одноклассников, на и даже наших учителей. Ко мне это конечно не относилось, я-то летел к ней как мотылёк на огонь, восторженно слушая её пренебрежительные препирательства с нашей классной руководительницей. 'Хлеба и зрелищ?' — хмыкала Анна на уроке по социологии, — 'нет уж печь хлеб я не собираюсь, но вот зрелища я вам когда-нибудь обеспечу!'. 'Я уже в курсе, что ты собираешься стать лучшим в стране папарацци', — раздраженно откликалась учительница, — 'но пока лучше озаботься фотоматериалами к нашей школьной газете, пока наш бедный Зигфрид не начал оформлять свои статьи сам'. А я в этот момент замирал от счастья, предвкушая нашу с Анной совместную деятельность на благо школьного просвещения.

Безусловно, смешно было бы упрекать меня четырнадцатилетнего парня в неумении вести правильную любовную осаду, но к счастью я смог сблизиться с Анной на ниве наших подростковых увлечений. Я мечтал стать известным столичным писателем или на худой конец журналистом, ну а она, как известно таким же, но только фотографом. Руки её вечно были в следах от химических реактивов. 'Я признаю только чёрно-белые снимки, лишь они могут подтвердить настоящее мастерство', — авторитетно заявляла Анна, а я только потом догадывался, что в её семье просто не было лишних денег на увлечения дочери, поэтому и допотопный чёрно-белый фотоувеличитель, с которым она постоянно возилась и её дешёвый фотоаппарат были следствием самой обыкновенной бедности. Но я, впрочем, и сам был из небогатой семьи, хотя моя маман регулярно напоминала мне о нашем благородном происхождении от каких-то чуть ли не королевских предков с дальних северных территорий Европы, откуда её прапрапрадедушка переехал в наш захолустный городок бог знает сколько лет назад. Но зато мне в отличие от Анны, требовались для литературных упражнений только лишь карандаш да бумага, которые благородное семейство в лице моей матери всё же могло обеспечить мне без особого труда.

Анна наверняка отмечала мои чувства к ней, но, похоже, и сама была не против, поскольку мы стали проводить всё больше времени вместе не только по школьной работе, но уже и просто так, общаясь, пока в один прекрасный момент в маленьком закуточке её квартиры, оборудованном под фотолабораторию, под целомудренным светом проявочной лампы, не совершился наш первый, но отнюдь не последний поцелуй.

Последний год школы промелькнул, как один день, и как это обычно случается, несмотря на все клятвы верности, мы… расстались. Я уехал в столицу поступать в университет на отделение журналистики, а Анне пришлось остаться в нашем городке помогать своей семье. Бедность в очередной раз сказала свое веское слово. Меня закружила столичная жизнь, письма друг другу мы писали всё реже и реже, и в конце концов я потерял Анну из вида. А когда я приехал домой на похороны моей скоропостижно скончавшейся матери, то наши общие знакомые сообщили мне, что семья Анны навсегда покинула наш городок. С тех пор прошёл не один год.

Резкая телефонная трель немилосердно выдернула меня из состояния пьяного полузабытья. Чертыхнувшись, я открыл глаза и огляделся. В окно моей квартиры смотрела пронзённая рекламными огнями, мокрая от прошедшего дождя столичная ночь. На небольшой книжной этажерке в углу комнаты надрывался телефон. Несколько секунд я лежал, раздумывая, но вспомнив, что спиртного у меня в квартире уже точно не осталось, и всё равно так или иначе придется вставать, я поднялся с дивана, и спотыкаясь об пустые бутылки раскатившиеся по всей комнате, направился к телефону.

— Зигфрид, это ты? — я услышал в трубке голос своего начальника, — я тебя обыскался.

— Шеф, я же взял недельный отпуск, какого чёрта вам надо? — устало произнёс я, осматриваясь в полутьме в поисках сигарет и зажигалки.

— Я всё это понимаю дружище, — не обиделся главный редактор, — но я звоню тебе насчёт того твоего снимка с девушкой.

От его слов я снова ощутил глухую боль в груди.

— Его собираются внести в шорт-лист конкурса. Но… — голос редактора вдруг стал обеспокоенным, — я навёл справки об авторе этой фотографии, и…. Э-э, как этот снимок cмог попасть тебе в руки, Зигфрид?

— Это совершенно неважно шеф, — я, наконец, нашёл, то, что искал, зажёг сигарету, с трудом удержав телефонную трубку плечом, — да и какая вам разница?

— Не было бы разницы, я бы не звонил, — резонно отметил главный редактор, — ну хорошо, но ведь я прав, этот снимок сделан две недели назад, первого сентября, на гоночном Гросс-прейтц, в предместье Танжер-Ванзее? Так?

— Да, вы правы. Абсолютно.

— За секунду до катастрофы унесшей жизни трёх гонщиков и семнадцати зрителей?

Я промолчал, затягиваясь горьким сигаретным дымом.

— И эта девушка, Анна, она же не могла быть автором этой фотографии — растерянно произнёс редактор, — она же ведь…, — тут он запнулся.

— И, тем не менее, это так. Автор именно она. Всего хорошего шеф.

Я бросил трубку на телефонный аппарат, и подойдя к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном в пяти этажах подо мной по центральному проспекту текла освещённая электрическими огнями ночная жизнь столицы. Капли прошедшего дождя всё ещё стекали по стеклу, размывая контуры людей и автомобилей, но не могли размыть мою память. Ещё совсем недавно по этим улицам беспечно бродили и мы с Анной.