У детей в ту пору жизнь была довольно суровая; если взрослые не заставляли их работать — в осенние дожди, например, и туманы, когда и делать особенно было нечего, — то дети слонялись по дворам, разносили из дома в дом грязь на подошвах. Родители сердились на детей. Утром их отсылали в школу, а после уроков опять была с ними сплошная морока, поэтому их выгоняли из дому:

— Ступайте играть к соседям! И не вздумайте сюда дружков приводить! Не то достанется! Ни минуты от вас покоя!

Но и у соседей были дети. И те тоже их гнали: — Ступайте! Проваливайте отсюда! Проваливайте, черт подери, а то еще чужие выродки сюда завалятся! А ежели кого приведете — получите ремня, ей-ей, уши оторвем!

Вот оттого дети из дому в дом и ходили и повсюду дергали и бухали дверями. А чтобы не дергать и не бухать втуне, всюду про кого-нибудь или что-нибудь спрашивали, а уж тому, кто не умел спрашивать, негде было и обогреться.

— Яно дома?

— Нету.

— А Мариша?

— И Мариши нету.

— А наша Анча не заходила?

— Не заходила. Мы ее и в глаза не видели.

— Чуток обогреюсь и пойду.

Чуток всего лишь чуток. Взрослые-то хорошо знают, что такое чуток. Знают и то, что, если кому из детей позволят в избе побыть дольше, за ним скоро притащатся и другие. Поэтому с детьми особо не цацкаются: — Ну, ты уже обогрелся, и будет. Топай давай!

Вот и наш мальчишка ходил по домам — выгонят из одного, шел пытать счастья в другой. Иной раз — сказано ведь, что это был толковый мальчишка, — иной раз очень уж ему не хотелось, чтобы его выгоняли. Он входил в дом, улыбался, поблескивая глазами, улыбался, будто его всюду только и ждали. — Дома ваш Мишо? — спрашивал.

— Зачем тебе Мишо? Он еще на работе.

— А тетушка Цила?

— Цила только что ушла.

— А Яно? Яно не был у вас?

— Какой Яно? Что ему тут делать?

— А дядю Имро вы не видели?

— Дома, должно быть. Не заходил. Кому охота шататься по такой непогоде?

— Схожу к нему. Послушайте, тетушка, ваша серая еще не обгулялась?

— Обгулялась. Когда у нее будут щенята, приходи-ка на них посмотреть. Позову тебя. А теперь ступай! Иди, тебя, верно, уже дожидаются.

— Не-е. Не-е. А то, если хотите, тетушка, у меня есть такой черный кобель, ваш Йожко мне его подарил, когда отправлялся в Россию.

— Ладно-ладно. Потом приведешь.

— Йожко еще не писал?

— Писал, но давно. Все-то тебе знать надо.

— И наш Биденко уже отписал. Сказывают, его повысили. Тетушка, это правда, что возле вашего Йожко как бабахнуло, а потом как он начал стрелять, все русские из такого большого дома будто бы и убежали?

— Ты где слышал?

— Мужики говорили. До чего мне хочется этакое увидеть! Влез бы я там на бугорок…

— Дурья башка! Оставь меня в покое. Ступай себе!

— Тетушка, я хотел сказать еще одну вещь…

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас времени нету. Тороплюсь. Надо корове постлать.

На улице мальчишку поджидают дружки — хотят прибиться к нему. Только прямо не говорят, а начинают исподволь: — Хочешь с нами?

— Хочу. А куда?

— Куда? К вам.

— Нет уж. Я лучше погуляю еще немножко на улице.

— Боишься, да?

— Чего мне бояться? Захочу, так пойду.

У них ушки на макушке. Кто шмыгает носом. А кто и рукавом смело проходится под ним, хотя учителю — слава те господи, его сейчас нету! — такой естественный жест не по нутру. А рукава-то как хороши!

— Чего зря тут торчать! Пошли! Сегодня мы идем к вам.

— Почему к нам? Ведь и к вам можно.

И другим рукавом, прямо под носом — рраз, а потом — шмыг!

— Пошли куда-нибудь. Мне все равно.

— А все равно, так пойдем к вам! У вас мы еще никогда не были.

— Всыплют мне!

— Всыплют мне, всыплют мне! А к другим можешь грязь таскать?! А как мне тата въедет, думаешь, не больно?

— Ладно. Помалкивай.

— Меня метла дожидается. И вчера меня отхлестали.

А бывает, заглядывают в лавку. Сперва один туда сунется, за ним потащатся и остальные. Спрашивают у лавочника, можно ли купить сладких рожков и будут ли к рождеству апельсины. Можно бы спросить еще и почем пятьдесят граммов халвы. Да это им известно. Лавочник не любит, когда его о чем-нибудь по нескольку раз спрашивают. А иные пробуют говорить с лавочником серьезно: — Наш тата интересуется, есть ли у вас в такой махонькой коробочке колесная мазь.

— Есть, — говорит лавочник.

— Скажу ему.