«Вы — член партии?»

Потрогал я у себя в кармане билет, вспомнил, как у меня такое вот особое чувство возникло, и сказал: «Считаю себя большевиком и поэтому ответственным за положение». — «Ну, тогда понятно», — сказал командир, пожал мне руку и отпустил в новое подразделение. Наше в отдыхе нуждалось. А я настоял, чтобы меня не задерживали, — неловко, думаю, в такие дни на койке валяться.

В общем, все хорошо получилось, только вот товарища Чекулаева я никак забыть не могу. Может, разрешите оберточку с его партбилета взять, она мне памятью останется…

Зотов снял обертку с билета Чекулаева и протянул Сережникову. Сережников спрятал ее на груди под бинтами.

…На батарею пришел новый боец. Он был ранен в 1942 году. Чатыре месяца пролежал в госпитале. Потом отдыхал, получив длительный отпуск. Степенный, рассудительный и хозяйственный, он вызвал у батарейцев большое расположение к себе. Но только стали у него обнаруживаться некоторые странности.

Во всякое время носил он у пояса тяжелую противотанковую гранату и даже, когда спать ложился, клал ее с собой рядом, просыпаясь ночью, шарил рукой по соломе, проверяя, тут она или нет.

Накануне боя он попросил разрешения обратиться к командиру орудия. Судя по его взволнованному виду, он хотел сообщить нечто очень важное.

— Разрешите доложить, — сказал он, — бронебойных снарядов у нас маловато. Осколочных и фугасных девать некуда, а самого главного снаряда — его мало дали.

Командир орудия проверил наличность снарядов и сказал:

— Комплект в порядке, а просить еще бронебойных не к чему.

— Как не к нему? — обиделся боец. — А когда он на нас танками пойдет?

— Не он на нас танками пойдет, а мы на него танками пойдем, — поправил бойца командир.

Под Оршей, после блистательного прорыва четырехполосной линии обороны немцев, когда наши части катились стальной лавиной по белорусской земле, командир орудия добродушно спросил бойца:

— Ну, что, друг, и теперь еще опасаешься немецкого танка?

— Нет, — ответил боец, — ни теперь, ни раньше я его не опасался. И когда я на него с бутылкой один на один шел, тоже не опасался. Но только, видно, сидя в тылу, поотстал я маленько.

— Ничего, — утешил его командир, — догонишь. Только вот что я тебе на первый раз скажу: зря это ты во время боя два снаряда тайком унес и запрятал. Я понимаю, откуда в тебе такое. На черный момент сохранить хотел? Не будет у нас теперь таких моментов! Понятно?

— Понятно, — сказал боец. — Но это ничего, это у меня пройдет. Привыкну.

В последние часы битвы за Берлин каждому, кто участвовал в этой битве, естественно, могла прийти в голову мысль, что погибнуть сейчас, в самом конце войны, самое ужасное. Между тем неистовство боя, чем ближе было к концу, не снижалось, а, наоборот, возрастало.

Бойцы дрались в эти часы с особой, самозабвенной доблестью. Я видел, как из танка, зажженного «фаустпатроном», выскочил танкист с окровавленными руками и бросился к кирпичной баррикаде, за которой сидел немец. Видно, руки танкиста были сильно поражены. Подскочив к немцу, он сбил его ударом ноги. Я видел так же, как по остроконечной кровле многоэтажного дома полз немец, а его преследовал наш боец. И как на краю крыши они, сцепившись друг с другом, покатились вниз. Немец первым разжал руку, пытаясь задержаться при падении.

Каждый боец своим путем рвался к зданию рейхстага, чтобы водрузить на его вершине Знамя Победы. И когда знамя взвилось над куполом рейхстага и Берлин погрузился в покорную тишину, — каждому стало ясно, что вот в это мгновение война кончилась. Но я не видел опьянен–пых победой лиц, не слышал безудержного ликования. Бойцы с каким–то особым любопытством вглядывались друг в друга, озабоченно приводили себя в порядок. И каждое слово, прежде чем произнести его, тщательно выверяли, словно взвешивая.

Никогда я не думал, что победители могут выглядеть так. Но мне стало ясно, почему это происходит. Все мы верили, ждали, знали, что эти мгновения придут, и наши чувства не могли быть чем–то неожиданным, внезапным.

И еще вот что… В эту же ночь наши танкисты покинули Берлин, чтобы идти на помощь осажденной Праге. Бойцы мотопехоты, усевшиеся на броне танков, прижимаясь друг к другу, прятали в поднятые воротники свои лица от бешеного потока пыльного ветра, дующего им навстречу. И никто из них не смотрел на мелькавшие мимо здания. Никто не выразил сожаления, что не удалось как следует разглядеть город, который был так страстно ненавидим столько лет. С ним было покончено. Пожилой боец, оглядывая свои темные руки, негромко сказал: