— Солнышко, все отлично! Я тебя люблю, учись прилежно, помогу, чем сумею.

Но в гости к себе больше не звал.

— Значит, ты «зайка»? — не выдержала я. — Помнится, ты с большим презрением говорила о Лизе Сухановой и Гале Степановой!

Глаголева вытерла щеки ладонью.

— Да! Они «зайки»! А я Василия Олеговича люблю! Лизка с Галкой только притворялись! Вечно ему в ноги кланялись, лицемерки! Боялись, что он их забудет и Аглая дур к Роману отправит!

Катя издала протяжный вздох, Светлана ткнула в меня пальцем:

— Вы слушайте! Раз папочка умер, мне на остальных насрать! Роман — сын Аглаи, никакая она не монашка, это все знают, кроме проверяющих! Ой, пусть Катя сама расскажет!

Светлана свернулась клубочком на диване и спрятала голову под подушку, Самойлова подсела к девочке и стала гладить ее по спине.

— Василий Олегович был страшный человек, — внезапно сказала она. — В нем самым странным образом соединились щедрость, агрессивность, нежность и извращенность. Никаких полутонов. Если муж ненавидел человека — то до смерти, если помогал — нес в зубах через любые препятствия. У Самойлова было странное понятие о порядочности. Секс с маленькой девочкой он считал естественным, но лишь в случае добровольного согласия ребенка, никакого принуждения, все исключительно по любви.

Больше шести месяцев Василий ни с кем из девочек не жил, но, прекратив сексуальные отношения, брал их под свою опеку. Многие из выросших и ушедших из приюта девочек были благодарны Самойлову, общались с ним, советовались, просили помощи и всегда ее получали.

— Идиллическая картина, — фыркнула я. — Самойлову следовало присвоить звание «Благодетель десятилетия».

— Есть и вторая сторона медали, — мрачно продолжала Катя. — Не все девочки соглашались на сексуальные отношения. Некоторые категорически отказывались от предложенной чести, и тогда Василий Олегович в гневе избавлялся от них. Самых строптивых отдавали Роману, а тот продавал детей богатым высокопоставленным педофилам, которые в отличие от Василия Олеговича любили грубый секс и насилие. Сутенеру отдавали и детей, которые не нравились Самойлову.

— Потрясающая картина, — возмутилась я. — Конечно, девочки знали: полюбишь папочку — получишь пряник, показываешь характер — считай, ты покойница. Теперь у меня возникло еще больше сомнений в искренности чувств Светы к Самойлову. Глаголева боялась оказаться у Романа, Суханова тоже. Мало ли что взбредет в голову благодетелю, понадобятся новые воспитанницы, вот он и избавится от прежних. Конечно, несчастные девочки клялись в любви к развратнику и мечтали снова очутиться с ним в койке, получить, так сказать, охранную грамоту.

— Василий никогда не обижал бывших любовниц, — вздохнула Катя. — Он…

— …был отличным человеком, — язвительно перебила ее я. — Добрым волшебником, королем, награждавшим за верность, и убивавшим тех, кто его не любит. А ты ему помогала!

— У Самойлова был на меня компромат, — понизила голос Катя. — Не спрашивай какой, не расскажу. Я была его служебной собакой. Да, помогала, но спроси, скольких девочек я спасла от Романа! Что я могла поделать? Только беседовать с подростками, растолковывать им происходящее, объяснять, как следует себя вести в нашем приюте!

Я зажала руками уши:

— Бред! Понимаешь, в чем ты признаешься? Ты толкала девочек в лапы мужаизвращенца!

— В противном случае они бы очутились в когтях педофиловсадистов, — приняла удар Екатерина. — Как мне следовало поступать?

— Обратиться в милицию, — гаркнула я.

Самойлова засмеялась:

— Вынырни из тумана. Клиенты Романа очень богаты и влиятельны, любое дело замнут, уж поверь.

— Что ты за человек! — горько сказала я. — Боялась, что на свет выползут твои личные мерзкие тайны, ради собственной безопасности потакала преступнику. Василий Олегович не один год издевался над детьми. Надо же до такого додуматься — основать приют на потребу сексуальному маньяку!

— Ты ничего не поняла и никогда не поймешь, — возразила Катя. — Наоборот, я спасала девочек. Сколько бы из них умерло в детдомах или пропало без вести после того, как их вытолкнули во взрослую жизнь? А я вручала воспитанницам ключи от светлого будущего!

— В особенности тем, кто попал к Роману, — уточнила я. — Им очень повезло. А теперь посмотри на Свету! Потвоему, она нормальна?

— Я не псих, — зашипела Глаголева. — Это Лизка была с кривой крышей! Ирка ко мне приперлась ночью, говорит: «Суханова оборзела, выгнала меня из каюты, силой вытолкала и приказала: «Молчи, иначе с палубы завтра тебя сброшу, ты плаваешь стилем «топор», вмиг потонешь. Мне надо с папочкой без посторонних поговорить, рассказать ему о своей любви». Я возмутилась! Какого хрена она на себя одеяло тянет! Я папочку люблю больше всех, но мне и в голову не придет так хамить. Ну я и побежала в каюту, где Лизавета без спроса расположилась! Та заорала, а я ей подушку на лицо кинула и прижала! Я не хотела убивать! Ейбогу! Случайно все вышло!

— Ты задушила Суханову, — потрясенно сказала я. — Потом забежала в туалет…

— Меня тошнило, — жалобно уточнила Света.

— …потеряла заколку, — медленно говорила я, — решила замести следы, выбросила красную подушку, притащила черную. Это глупо, но ты почемуто подумала, что количество думок на диване должно остаться прежним. Управилась ты быстро, а потом затаилась в коридоре, увидела, как Катерина спешно убирает все, что может намекнуть на пребывание в каюте Василия Олеговича, и решила свалить свою вину на Самойлову!