Мужики в сенокос обедать не ходили: до села, почитай, три версты, некогда за столами рассиживать. Весенний да летний день, как известно, год кормят. Приходили с узелками жены или дочери.

Еще с первого дня косовицы Слота молвил:

— Ты, Иванка, снедай с нами. Всё тебе будет повадней.

Откладывали косы, когда на лугу появлялись Сусанна и Настенка, кои всегда приходили вместе. Сусанна шла к косарям молчаливо, а вот Настенку было слыхать чуть ли не за полверсты. Ее звонкий, смешливый голосок прямо-таки будоражил всё угодье:

— Эгей, косари удалые! Опять Ваньку валяли. Солнышко еще над головой, а у них и руки отвалились. Да таких лежебок кормить — хлеб переводить!

Слота незлобиво ворчал:

— Ну, егоза, ну, насмешница.

Настенка придирчиво осматривала выкошенную траву и качала головой:

— Тятенька, а ведь я права.

— В чем же, правда твоя, дочка?

— А то сам не видишь? Вас двое, а Иванка столь же скосил.

— Да ну!

Слота окинул взглядом Иванкин покос и по его лицу пошли бурые пятна. Вот те на! Сосед-то и в самом деле ломил за двоих. Но как ему удалось? Он, Слота, косарь далеко не из последних, о том многие ведают.

Слоте стало неловко: Иванка обошел его в косьбе даже тогда, когда он работал вкупе с Федькой. Нечистая сила, что ли ему помогла?

— Ну что, тятенька помалкиваешь? Аль аршин проглотил? — глядя на сконфуженное лицо отца, уязвила Настенка.

Сусанна улыбнулась, а Слота, крякнув, посмотрел на Иванку. Рослый, могутный, плечистый, в два десятка лет набрал силу неимоверную.

Вновь крякнул.

— Горазд ты, однако, Иванка. Отца твоего только в домовине видел. Мал, тщедушен. А вот мать — всем мужикам на загляденье. Коль работать примется, никому за ней не угнаться. Вот и ты — Иванка Сусанин. Молодцом, паря.

На селе отца Иванки не ведали, а посему нет-нет, да и молвят: «Иванка Сусанин».

Настенка метнула на парня лукавый взгляд и невольно отметила про себя:

«Сероглазый, но неулыба. Другой бы от отцовской похвалы рот до ушей распялил, а этот сидит бирюком и лепешку жует».

— Слышь, Иванка? А твоя литовка не волшебная? Бабка мне сказывала: бывают такие. Литовка сама траву подрезает, а косарь лишь позади ноженьками передвигает. Не волшебная?

— Волшебная, — немногословно отозвался Иванка, но улыбка так и не появилась на его сухощавом лице.

— А я что толковала? Где бы уж ему с тятенькой наравне косить. Эдак-то и я смогу.

Настенка взяла Иванкину литовку и, улыбчивая, длинноногая, в голубом сарафанчике, пружинисто направилась на луговище. Пушистая коса заметалась по ее гибкому стану.

— Не балуй, дочка! — крикнул ей вслед Слота.

Но где там! Настенка, не державшая в руках литовки, задорно воскликнула: «Коси, волшебница!», затем с силой размахнулась и … на добрых пять вершков всадила косу в землю.

Слота озаботился:

— Сломает литовку, егоза. Настенка! Немедля отойди!

Если косу дернуть на себя, то она может переломиться. А коса — не голик, денежек стоит.

Но неудача не смутила Настенку. Взыскательно молвила подошедшему Иванке:

— Сказывай заговор!

Иванка легонько вытянул косу из земли, буркнул:

— Умеючи надо.

— А ты возьми да научи, раз такой умелец.

— Не к чему тебе, Настенка.

— Как это не к чему? Твоя мать — сама видела — не хуже моего тятеньки косит. Вот и мне пригодится. Учи, Иванка! Кому сказываю!

— Недосуг.

— А я в траву перед тобой встану. Режь мои ноженьки, злыдень!

Слота и Сусанна слушали разговор, и глаза у обоих были улыбчивы.

«Озорная девчонка, — думала Сусанна. — Она уже не в первый раз над сыном подтрунивает… А может, неспроста? Такое с девушками бывает. Уж не влюбилась ли в моего Иванку? Однако, Настенка зря на сына таращится. Слота — зажиточный мужик — и он никогда не выдаст дочку замуж за бедняка, кой и так в долгах, как в шелках».

Ведала бы Сусанна мысли Слоты.

Тот уже давно приглядывался к Иванке, а потом как-то подумал:

«Приделистый парень. Таких работников поискать. Силенкой Богом не обижен, нравом добрый, разумом крепкий. Чем не суженый для Настенки?»

Правда, на селе были сынки и богатеньких мужиков. Но не зря в народе говорят: «Богатство родителей — порча детям». Верно присловье. Нагляделся! Увальней да лодырей, хоть отбавляй. Да и умишком такие скудны. Богатством ума не купишь. Иванка же с его золотыми руками может далеко пойти. И всего-то полгода в селе проживает, но мужики о нем уже с уваженьем судачат. Быть Настенкой за Иванкой. Обожду еще годик — и выдам подросшую дочь, благо в вотчине житье для мужиков, слава Богу, покойное.